Глава 21

Наверное, это прозвучит странно, но я не злилась на «героя Чана». Просто не могла: сложно испытывать что-то к человеку, в котором жизни чуть больше, чем в «спасенном» манекене.

Я сейчас не о состоянии здоровья пострадавшего.

А о восприятии.

Встречаются — в любом уголке планеты — люди с неброской, заурядной внешностью. Сплошь и рядом. И бывают люди, которые чувствуются, точно картон. Декорация. Он (она) есть: функционирует, двигается, разговаривает.

Но что-то там внутри, как в песне: «Сердце — пламенный мотор», — вышло из строя. Или дело в душе? Дух, сердце, душа, нутро, сущность, называйте, как хотите. Вот это внутреннее — не горело больше огнем жизни.

Печальное зрелище. Ты смотришь и понимаешь: не всегда этот «кусок картона» был таким. Он тоже надеялся, радовался и горевал. Испытывал волю к жизни.

Шло время: день за днем в беспрестанной борьбе за существование. Мечты отставлялись в сторонку, в самый дальний пыльный угол. Радостей оставалось всё меньше. Беды валились одна за другой.

Человек тянул на себе всё, сколько мог. А затем его внутренний стержень дал трещину.

Начал крошиться: новый счет, который нечем оплачивать — минус кусочек; впалые щеки жены и матери, что живут впроголодь — отпал ещё осколок; безысходность от того, что не можешь позволить самую дешевую обувку купить малышу — и ещё частичка отвалилась.

И в очередной из дней, на какой-нибудь сущей бытовой (для других) мелочи он подломился.

Обстоятельства сломали его. Остались: внешняя оболочка и лоскуты прежней личности.

И обязательства. Ещё, наверняка, долги.

Хотя какой-то фрагмент совести сохранился. Иначе не полез бы в огонь сторож Чан, и не раскаялся передо мной и мамочкой.

Когда его привлекут к ответственности, что будет с его семьей?

Здесь к семьям преступников нередко очень плохо относятся. Тычут пальцами, выкрикивают угрозы и пожелания убраться из их «приличного» района, где «таким не место».

Окей, мы отвезем конверт его родным. Те, узнав, что господин Чан арестован, обрадуются? Примут с благодарностью наш щедрый жест помощи?

Не знаю. Но что-то мне подсказывает, это будет тягостная встреча с долгим послевкусием желчи. Во рту, в душе…

— Господин Чан, — не прерывая навязанного зрительного контакта, эта ворона задала самый важный вопрос. — Это вы подожгли павильон?

Я добавила во взгляд и в голос столько нажима, что даже мамочка вздрогнула.

Перестаралась.

Этот человек и без того уже был сломлен. Хватило бы меньшего…

Он начал говорить, перемежая слова с кашлем. Прямую речь из-за вынужденных пауз я приводить не стану. Перескажу, короче и быстрее.

Господин Чан потерял себя, как личность. Но не настолько, чтобы на тяжкое преступление подписываться.

Всё, что он должен был сделать — это «забыть» запереть ворота и отлучиться на часок. Его — ворона уточнила — не просили как-то дать знать, что павильон пуст, съемки завершились.

Ему заранее прислали пейджер. В «нужный» день и час на него пришло сообщение: «Твой сын заболел». Номер отправителя не определился.

Я отметила, что кто-то не пожадился на дорогую модель. В ранних же только номер отправлялся. И затем с цифровыми кодами вышли модели. А те, что с текстом, прямо-таки опоздали с появлением. Ведь уже вышли мобильные телефоны, и пейджер с текстом стал «не конкурент».

По-моему, поздние модели пейджеров не окупились. Но это не точно, да и не важно.

Причина для недолгой отлучки была прописана в сообщении довольно приемлемая. То есть, вопросы точно будут, но человечный работодатель поймет и не осудит.

Все указания Чан получал в виде посылок (но никогда в виде рукописного текста). Только самая первая встреча, когда его и поймали на крючок (приманка — денежка, ничего нового в подлунном мире), прошла лично. И то — с посредником.

Куцее описание сторож выдал, но от него толку чуть. Темные очки, маска на лице и неоново-желтая толстовка с невразумительным салатовым принтом, на которую, сам того не желая, пялился Чан.

Короткие черные волосы, обычное телосложение, средний рост — всё описание. Даже руки типчик прятал в карманах.

Единственное, что разглядел сторож — это шрам на мочке уха. Недавний, ещё не заживший до «побеления». Как если бы там была серьга, и её «с мясом» выдернули, прямо через плоть.

Ну такая себе подробность, если честно. Лучше, чем ничего с кислотный принтом.

Сразу после получения сигнала Чан отпер павильон и ушел. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, а в здешних реалиях Варвару бы в фундамент одной из новостроек закатали.

Чан не знал про Варвар, но не хотел закончить в кубометрах бетона.

Поджигателей он описать, сами понимаете, не мог. Даже не знал, сколько их всего было. Один, два, бригада?

Чан хотел жить, и потому не оглядывался.

В тот миг, когда он сказал о желании жить, сторож засипел, схватился за грудь и начал задыхаться. Его лоб покрылся капельками пота. Ещё через пару мгновений он откинулся на подушки — без сознания и с побелевшими губами.

Подключенные к нему мониторы словно взбесились.

— Врача! — раздался зов Мэйхуа.

Ещё она оттянула меня от постели больного. Схватилась за мою руку так цепко, что там потом выступили синяки.

Белые халаты набежали оперативно. Нас с мамой выставили из палаты без деликатности. И без дежурных улыбок, отчего даже ворона поняла: всё очень плохо.

Каталку с господином Чаном повезли по коридору.

— Нужна операция, — подбежала к маме медсестра. — Экстренно. Разрыв аорты. Согласия семьи ждать нельзя.

Мэйхуа кивнула. Это не просто знак вежливости: она подтверждала, что счет за операцию будет оплачен.

Чуть позже сотрудница вернулась.

— У господина Чана есть родственники? — спросила она. — В карте указана неполная информация. И вы первые, кто его навестил после госпитализации.

— Есть, — коротко ответила мамочка. — Уточню их контакты и найду вас.

Дальше всё несколько смазано: мама кому-то звонила, что-то говорила… Я же застыла, как изваяние.

Потому как осознала: довела сторожа Чана до его нынешнего состояния эта ворона. Моё давление. Моё стремление докопаться до истины.

Нагрузка от вдыхания всей той дряни на пожаре, гипоксия и термический ожог вдобавок. Переживания за семью — стресс.

И этот стресс кратно усилился моими стараниями.

А ведь мог бы человек полежать под наблюдением несколько дней. Оправиться, спокойно и без лишней нервотрепки.

Не истекать сейчас кровью на операционном столе…

Да, я имела право знать.

Я должна была знать! Эти твари зажгли не только (условную) спичку, но и праведный гнев в вороне. Они покусились на часть Бай Хэ — мою драгоценную студию.

Но разве что-то изменилось бы от пары дней ожидания?

Теперь уже поздно гадать. Чан на операции. Не факт, что выживет.

Обнять жену. Поиграть с сыном в мяч. Подставить руку, чтобы старенькая мама оперлась.

Сможет ли он это сделать — ещё хотя бы раз?

Так. Хватит. Я поняла, что тону. Повышенное чувство ответственности утопит меня в чувстве вины.

Допустим, мы отмотаем время вспять. Эта ворона не будет знать о возможных последствиях.

Задам ли я снова те же вопросы?

Очевидно — да.

Чужой человек, соучастник преступления, с одной стороны. Дело моей (пока что коротенькой) второй жизни — с другой. Выбор как бы самоочевиден.

Значит, какой смысл терзаться? Ждем, вбирая крупицы маминого самоконтроля. Переплетение наших с ней пальцев крепче, мне кажется, Великой стены в периоды её возведения.

Лучше попросить Мироздание за дядечку. Здоровья ему пожелать. И верить в докторов.

И только я настроилась на обращение к Мирозданию…

— Операция продлилась сорок минут. Кровотечение в области разрыва было слишком сильным. Врачи сделали всё возможное. Нам очень жаль…

Там были ещё какие-то детали, медицинские термины…

Всё это доносилось, будто сквозь шум водопада.

Эта ворона стояла как бы в куполе равномерно падающей воды.

В осознании: я убила человека.

Меня накрыло этим ровным белым шумом абсолютного бессилия: отменить всё случившееся, откатить события, сделать хоть что-то, чтобы избежать многопудового: «Нам очень жаль». Как гранитной плитой…

Как мы с мамой дошли до машины, помню смутно.

Мэйхуа давала распоряжения. «Бу-бу-бу», — сливались для вороны все её слова.

Мне нельзя тонуть. На работоспособности этой вороны так много всего завязано. Сделанного не воротишь.

Самое жуткое это то, что эмоциональная часть меня утопала в чувстве вины и боли, а рациональная сожалела: больше дядечку не расспросить.

Речь и без того шла напополам с хриплым кашлем. Да и встревать в исповедь с уточняющими вопросами казалось неправильным.

Предполагалось, что сначала он поведает, что знает, помнит, готов сходу выложить. А уже потом мы по этим «следам» ещё разок пройдемся. В обратном направлении. С лупой.

Не судьба.

Я чудовище, знаю. Эту двойственность в себе можно отрицать, можно презирать, но никуда она от этого не денется.

Можно лишь сделать для родных ушедшего чуть больше…

— У нас есть адрес семьи Чан? — надтреснуто прозвучал мой вопрос. — Они знают о случившемся?

— Милая, там не очень хороший район, — откликнулась с заметной тревогой Мэйхуа. — И нет, они пока не знают. У них нет телефона, с ними так и не смогли связаться.

— Нехороший — как в городе тьмы? — грустно усмехнулась эта ворона. — Нет? Едем.

За рулем — «водитель» Цун. К октябрю он уже сделал двойные права, разрешающие вождение и на материке, и в Гонконге. Авто бизнес-класса арендованное, в Китае с этим проблем нет. Крупное, практически люкс-минивэн. Чтобы можно было и разместиться увеличенным составом, и переодеться, и что-то нужное для съемок захватить.

Функцией переодевания я ещё по дороге в больницу воспользовалась. Не в ханьфу же рассекать по больничным коридорам?

Мужчина переглянулся с мамочкой, дождался замедленного кивка. Начал перестраиваться.

Ещё одно удобство «понтовой» арендованной машины — акустическое стекло в перегородке. Его-то мамочка и подняла, отсекая звуки из салона.

— А-Ли, дорогая, — мама зажмурилась, собираясь с мыслями. — О том, что случилось: мы должны это обсудить. Сторож Чан больше не сможет дать показания. Его семья… его честь окажется запятнанной, если мы объявим о его причастности. После такого пылкого заявления Кевина Лю, которого здесь почитают, это стало очень громким делом. До бедного портового района слухи тоже дойдут. Родне господина Чана придется нелегко, понимаешь?

— Да, — односложно ответила.

Сама думала о последствиях для родственников не более часа назад.

— Знаю, каких строгих принципов ты придерживаешься, моя хорошая, — тщательно нанизывала слова, как бусины на нить, мамочка. — Но с учетом обстоятельств… Истина принесет страдания. Люди порой бывают очень жестоки. Семье соучастника поджога не дадут жить мирно. Не после сегодняшнего.

— Я понимаю, — мой голос шелестит, как сухая трава на ветру. — Молчание — золото, да?

— Для будущего этих людей — да, — печально сказала Мэйхуа. — Речь уже не только о твоей репутации. Речь о том, что пользы от правды будет меньше, чем вреда. Мы не оставим их наедине с горем. Для всего мира господин Чан уйдет — героем. Его сын сможет им гордиться. А-Ли, если ты не согласна, сделаем по-твоему. Мама не будет давить. Но тебе следует смотреть на картину широко.

— Ложь во благо, — медленно проговорила я. — Ложь во спасение… Мы не станем говорить плохо об усопшем. И позаботимся о семье господина Чана. Да?

— Да, милая, да, — притянула меня к себе мамочка.

— В больнице ведь нет камер? — встрепенулась эта ворона.

Если уж решили молчать, то нужно позаботиться обо всем.

— Что ты, — поспешила уверить меня Мэйхуа. — В одноместной частной палате это строго запрещено.

Так я и ехала, зарывшись в мамины объятия, до припортового района. Горло саднило: или от испарений с пожарища, или от понимания, что сын господина Чана никогда больше не сможет обнять отца.

Как же горько!

Несравнимо с тем, что испытают члены его семьи…

От набережной пахло морем. А ещё рыбой, причем не только свежей. Нужный дом стоял не у самой воды, нам пришлось попетлять. Перила узкой лестницы — подъем из ниоткуда в никуда, с обеих сторон дома. Где фасады, там окна, где окна, там развешенное белье. Чьи-то простыни и труселя трепыхались и похлопывали на соленом ветру.

Ветер, проходя между двух близких бетонных коробок, словно сбивался с пути. Начинал метаться туда-сюда.

Ветру здесь тесно. Он ищет свободу…

От его суетливых метаний влажное белье то раздувало парусами (или флагами?), то хлестко лупило о стены.

Застиранные штанины темно-зеленых спортивок рванулись ко мне щупальцами подводного монстра. Не дотянулись, но запомнились.

Стены тоже зеленые. Были когда-то: фасады давно облупились. Цвет, как у застоялой воды. А выщербины — клочья морской пены.

Внутри дом пах плесенью да той же стоялой водой. И разномастными благовониями вперемешку с запахами еды.

Коридор — как в моем сценарии для встречи Мэй и Т-1000. Узкий, бывше-розовый, весь в проводах. Хоть прям тут и снимай эту сцену.

Эта ворона вздрогнула, когда увидела в коридоре реальную девочку, что тут живет. Она — при виде таких «гладких», прилично одетых нас — мгновенно застеснялась. Сжалась, боясь поднимать взгляд.

Дети трущоб рано узнают, что богатые люди в их халупе — не к добру.

Я же впитывала: «наша» Мэй живет не в такой нищете, но для погружения в роль это всё пригодится.

Мы долго стучали в нужную дверь.

Со скрипом старой джонки еле-еле приотворилась она, а в узком проеме блеснул черный испуганный глаз.

Ёкнуло сердце. Сынок сторожа Чана? Года три ему, кажется… И уже сирота.

Резь в горле стала нестерпимой.

Мама попросила «водителя» Цуна остаться снаружи. Те, к кому мы пришли, не опасны. Сегодня он с нами был один, потому как Шу познавала для себя новую грань работы на семью Ли — роль нянечки. Тащить малышонка на пепелище, чтобы он испарениями надышался? Невозможно. И не поехать нельзя.

Компромисс — Шу за няньку. В номере. Мы с Мэйхуа — на выезде.

Обстановку внутри комнатки я не стану описывать. Бедновато, грязновато — этого достаточно.

Мои глаза не отрывались от другого. Округлый животик впустившей нас женщины. Он был заметен и в балахонистом платье.

Будущая новая жизнь.

Причина, по которой глава семьи пошел на сделку с совестью?

Очень может быть.

Это дитя никогда не увидит отца…

Трудную словесную часть взяла на себя Мэйхуа. Спасибо ей за это, я бы не смогла.

Женщина, узнав, почему муж не вернулся домой, схватилась за живот. Из дальнего угла — там устроена постель для лежачей больной — раздался истошный вой.

Сначала они горевали. Затем увидели деньги. Тот конверт, от которого наотрез отказался господин Чан. Мама забрала его из палаты — мало ли, в суматохе всякое случается. Убрала в сумку, когда стало известно об исходе операции.

Для того, чтобы отдать его семье умершего.

Красная бумага полетела на пол, а чек и наличные жена Чана разложила на столе. Принялась наскоро пересчитывать, шевеля губами.

Наконец она подняла взгляд от денег.

Темные глаза, минуту назад полные горя и слез, теперь блестели алчностью.

— Этим вы хотите откупиться за то, что довели моего мужа до могилы? — широкие ноздри приплюснутого носа раздувались в такт словам. — Наш единственный кормилец погиб после того, как спасал ваше здание!

— Вы хотите больше денег? — отстраненно произнесла Мэйхуа. — Понимаю. Ваша семья получит справедливую компенсацию.

— Вы только говорите так! — зло закричала больная из угла. — Угробили моего сыночка! Завтра же сбежите на свой материк. Дочка, ты должна подать в суд на эту гнилую контору.

— Верно говорите, матушка, — закивала беременная. — Бедные — не значит, глупые. Мы свои права знаем!

Всё, что было в моих силах — это гладить по голове испугавшегося громких криков пацана.

Отвратительное ощущение потери контроля.

Неужели деньги так страшно меняют людей?

Нет, я верю: это вопит в них инстинкт выживания. Без господина Чана все обитатели комнатушки, включая не рожденного ещё малыша, обречены на жалкое существование.

Они лишь ищут способ спастись. Так, как умеют.

— Сядьте, — холодно сказала мама.

— Не указывайте…

— Сядьте! — повторила с нажимом Мэйхуа. — И послушайте кое-что.

Из аккуратной дизайнерской сумочки мать моя извлекла диктофон. Черный. Глянцевый. Опасный.

Одно нажатие кнопки — и в этих стенах звучит голос кормильца семьи.

«Мне нужны были деньги. Очень нужны. Сказали, что никто не пострадает… А потом — та фигура в дыму. Ответственность была бы на мне…»

Здесь Мэйхуа остановила запись.

Тишину в помещении можно было резать ножом. Такая плотная, душная тишь повисла.

— Вы можете взять достойную компенсацию, — озвучила последнее предложение Мэйхуа. — И остаться родственниками героя. Или мы можем встретиться в суде. Сможете ли вы выдержать последствия? Тягость общественного мнения? Решать вам. Здесь и сейчас.

Бланк отказа от претензий лег возле разложенных по номиналу купюр. И когда она успела его распечатать? Полагаю, ещё из больницы распорядилась. Получила перед выездом. Я ж была в прострации, мимо меня мог самолет пролететь незамеченным.

Как эти несчастные пытаются защититься от пугающего будущего, так и матушка защищает интересы нашей семьи. Но с чего вдруг она вообще взяла с собой в больницу диктофон?

Я спросила её об этом на обратном пути. Не стану говорить про шок домашних сторожа Чана от записанного признания. Тягостно это всё…

Утешало, что мама рекомендовала им начать собирать вещи. Студия арендует для них на десять лет другое жилье. В разы приличнее этого. Десять лет с продлением, просто в стандартных договорах Специального административного округа Сянган — это наибольший срок.

— Девочка моя, мы ведь вручали крупную сумму денег, — ответила Мэйхуа. — Следовало предусмотреть возможные сценарии. Ты — очень чистое дитя. С самого малого возраста. Маленькая девочка с таким большим сердцем! Но не все в мире принимают добро с благодарностью. Кто-то должен стоять между твоим великодушным сердцем и всеми, кто захочет его ранить. Разве это не задача матери?

Подумав, эта ворона кивнула.

— О задачах: мам, в Гонконгском отделении студии завелась гнусь, — озвучила вывод, давно просившийся, но всё не до того было. — Режиссер Ян не работает по четкому графику. Он и задерживает людей, и срывается на «натуру», ставя в известность сотрудников хорошо, если за пару дней. От сторожа не требовали дать знать, когда павильон опустеет. Значит, кто-то другой передал сигнал о времени ухода последнего сотрудника. Кто-то из работников студии. В штате, как ни больно мне об этом говорить, завелась гнусятина. И нам нужно как-то её вычислить.

Бай Хэ — это люди, к которым я отношусь примерно так же, как к дальним родственникам. Знаю их поименно (за редким исключением). О большинстве — знаю историю, чем они жили-поживали до того, как попали в Бай Хэ.

Мы дарим им подарки на дни рождения. Не забываем про красные конверты к Празднику весны. Я даже обращаюсь к большинству из них: брат-сестра или дядя-тетя!

Кто-то из них нас предал и продал.

Так хочется верить, что это кто-то из «наймитов» с острова. Их немного совсем — эдакий компромисс с местными надзорными органами.

Да и закрывать после съемок «Небесной сети» это отделение студии мы не собирались. Скорее «законсервировать», что подразумевало оплату аренды офиса и выплату окладов нескольким (хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать) сотрудникам.

Нас не разорит, а в будущем может существенно ускорить все процессы оформления. Раз один раз нас сюда безальтернативно занесло, то и другой, и третий «заносы» возможны.

Мироздание, прошу тебя, пусть крысой гнилой окажется кто-то из «островитян»!

Потому что если нет, если этот кто-то из своих… Не знаю, как я с этим справлюсь.