4. Хочешь жить — учись
— Ясна, не отвлекайся! Держи меч ровнее!
— Дедушка, но он тяжёлый!
— Учись, пока я жив. Все в жизни сгодится.
И так — почти каждый день. Дедушка с завидным постоянством уводил меня по утрам в лес, чтобы никто не увидел, ведь девушке не пристало сражаться и учил правильно держать тяжеленный меч, уходить от ударов, бить в ответ. Не скажу, что эта наука мне не по вкусу была, обижало только то, что получалось — не очень. Хотя дед никогда не ругал меня, в отличие от бабушки. Вот и сейчас, я вся взмокла, кружа по поляне и отбиваясь от легких дедушкиных выпадов. Пока без сил не упала на вытоптанную нашими босыми ногами траву.
— Все, дедушка, милый, пощади! Я ж тебе не парень!
— Да, силы у тебя маловато, — дед сел рядом, — зато ты — умнее, хитрее и уж точно, красивее любого!
— Дедушка, а ты, когда бабушку встретил, тоже сразу в ней свою суженую узнал?
Дед задумался, глядя в голубое небо на плывущие по бескрайнему простору белые облака.
— Нет, не сразу. В нашем роду отец с матерью для детей всегда сами пару подбирали. И у меня суженая в десять лет появилась — дочь другого герцога, девушка из богатой и знатной семьи. Я и подумать не мог, что мне придется ослушаться родителей. Это ты — выращена свободной, мы с бабушкой с детства говорили тебе, что ты вольна сама выбирать. У меня такой возможности не было. Бабушка никогда не говорит о том в своей сказке, что Витольд, привезя ко двору Катарину, еще долгие дни сомневался и не сразу понял, что жизни без нее для него больше нет. Был живым только, если видел ее поблизости — в остальное время — существовал.
— А она? Может статься, она уговаривала его, признавалась Витольду в своих чувствах?
— Милая, Катарина, не гляди, что простая крестьянка, гордая была. Только как глянет, бывало, глазищами своими зелеными — и ночью тот взгляд снится!
Витольд и Катарина потеряли все, что имели — свою страну, свою семью, даже имена свои оставили в прошлом. Все в нашей деревушке зовут моих деда с бабушкой — Ратибором и Любомилой. Но любовь не покинула их даже спустя десятки лет. Ну, и я, конечно, — их обуза, их мучительница, их надежда и радость!
****
Ох, как жарко-то! А бабушка меня снова в лес за зверобоем послала! А ведь Любава на речку звала — купаться! Вода, наверное, как парное молоко. А я в лесу — комаров кормлю! Ладно, наберу зверобоя, да и догоню Любаву!
Вышла на полянку, земляники здесь — видимо-невидимо! Ну, как тут удержаться? Уселась на травку — и давай, ягоды сладкие в рот совать. Наелась — умаялась. День-то ранехонько из-за дедушки начался! Немного только отдохну, на мгновение только глаза закрою…
Только закрыла — сон ли, видение ли? Словно себя же, сидящей на полянке вижу. Землянику собираю. А рядом… Рядом на траве мужчина лежит — в белой холщовой рубахе, штанах, да в сапогах дедушкиных. Руки сильные в разные стороны разбросал. Вот бы лицо его увидеть! Чтоб запомнить его, чтоб узнать, когда увижу. Но лицо его пеленой закрыто. Ну, и пусть — все равно пойму, кто он! И вдруг… Словно рычит кто-то. А он, уже вроде как за спиной моей стоит, руки горячие на плечи положил и говорит шепотом — в самое ухо: "Ясна, проснись!" А потом исчезает, растворяясь в воздухе.
Глаза открываются и вижу неподалеку — волчица скалится! Ох, меня угораздило! Да, как же так? Нет никого опаснее в лесу, чем волчица с малыми волчатами! Мать детей своих до последней капли крови защищать будет. Пошевелюсь только, угрозу почувствует — загрызет, и нож дедушкин достать не успею! Что ж делать-то?
— Собачка, милая, я не трону тебя! И деток твоих не трону! Иди, иди, своей дорогой!.. — я говорила, говорила что-то еще, спокойным (насколько это возможно) громким голосом. А она уставилась мне в глаза своими — желтыми страшными! Видела, чувствовала страх и злость зверя, на меня нацеленные! Прямо глазам больно стало! Но не отвела, не отдернула взгляд — выдержала, выстояла! Волчица медленно голову отвернула и легкой неспешной поступью в лес ушла…
А я тряпицу со зверобоем подхватила и тихонечко, стараясь не шуметь — вон из леса! На краю полянки остановилась, обернулась, окинула взглядом то место, на котором сидела только что, чтобы запомнить, где с любимым встретилась, где его так близко почувствовала. Знала, верила — скоро наша встреча! Предчувствовала ее! Не видела его еще, не знала, а уже любила всем своим сердцем.
***
- Дедушка, я волчицу в лесу повстречала!
- Ясна, да, как же? Чтоб одна больше туда не ходила! Только со мной! Понятно тебе, девочка!
— Дедушка, милый, да я уже взрослая! Мне уже двадцать первая зима миновала!
— И что из того?
— Как что? Любаве восемнадцать всего, а ее уже сватают! Вон, вчера из деревни, что за рекой, сватов засылали!
Я ведь и, правда, старая уже. Чудно так думать! Я себе старой-то не казалась! Да только одна я в деревне в таком возрасте незамужняя была. Подружек моих в пятнадцать-шестнадцать замуж еще повыдавали. А кто, чуть больше в девках задержался — ту за любого желающего, без разбору отец с матерью сватали, хоть и не мил был жених девке! Только меня одну не неволили. Были, были желающие, сватались! Даже Филлип — дурачок соломенный, приходил! Да, разве я пошла бы за кого низ них, если сердце своего единственного ждет? Ну, и пусть, что годы женские быстро проходят. Сколько будет нужно, столько и ждать буду.
Вот Любава жениха увидела и в обморок упала — страшный, рыжий, конопатый и нос — как у лешего — коряга! А она по Филлипу сохнет! Неужто придется ей всю жизнь мучится? А что, если…
Она же — красивая! А Филлип, он все выдумал, что я ему нравлюсь! Что если на Ивана Купалу заставить их через костер вместе прыгать? Как там девушки говорили, кто, держась за руки, через костер ночью в лесу прыгнет, тот век вместе жить будет. Да, только праздник-то прошел уж! Завтра староста в Изборск пшеницу повезёт — дань муромскому князю отдавать! Значит, осень скоро!
Вот бы со старостой увязаться, да бабушка никогда не отпустит, даже с дедом не пустила, когда он зимой сапоги в Изборск продавать ездил. Дедовы сапоги сам изборский воевода носит! Таких у нас никто делать не умеет!