4. Заветное желание
Мы снова встречаемся с Георгом, в смысле, с Офицером. Я приношу ему деньги — все те, что отец выдал мне на расходы. Брать деньги у Королевского палача мне стыдно, врать про порванный плащ и прохудившиеся ботинки тем более, но льер Лисовский никогда не попрекал меня деньгами. Давал сколько надо, даже не вспоминая, что я прошу на третьи туфли за последние два месяца. Братству деньги нужны всегда: сам Офицер из не самой богатой семьи, да и многие из наших мало чем могут помочь. Те же девочки Моховые, или Андрей Вознесенский — они, скорее, рабочие лошадки, чем спонсоры. Они всегда готовы отнести продукты нуждающимся, подлатать крышу в больнице (и Андрей, и Жанна с Женей — элементалисты), кого-то навестить, ободрить, перевязать раны. Наши ангелы милосердия. Я на такие дела совсем не гожусь, начинаю раздражаться, придираться, пытаюсь нищему найти работу, а убогому — придумать, как лучше обустроить жизнь. Я всё хочу, чтобы они все были сильными, забывая, что они не умеют. От слабости своей они в такой жизни и оказались. Не каждый может взять себя в руки, не каждый рожден крылатым, не каждому родители показали верный пример. Нельзя судить людей только потому, что они не такие, как один приютский мальчик, который лирр, но давно уже льер по заслугам.
Поэтому с недавних пор я «откупаюсь» деньгами.
- Софья, порой деньги нужнее, чем руки, - успокаивает меня Георг. — Ингредиенты для зелий стоят денег, оборудование тоже. Подкуп нужных лиц, уплата штрафов, обустройство конспиративной квартиры для встреч, еда и выпивка, в конце концов…
- Уплата долгов Криса Розова, да? — приподнимаю я брови.
- Уже знаешь, да? — уныло вздыхает Офицер. — Всем хорош Кристиан — смелый, дерзкий, умный, но если сядет за карточный стол — пиши пропало.
- У каждого свои недостатки. Непогрешимых не бывает.
- Ты права. Вина?
Я качаю головой, но зачем-то принимаю из рук молодого человека бокал с чем-то золотистым и пузырчатым. Игристое щиплет нёбо и нос, мне немедленно хочется смеяться. От второго бокала уже не отказываюсь, а третий буквально силой вырываю у хохочущего Георга. Вот чем мне нравится Селиванов — он умеет слушать. Через четверть часа я рыдаю у него на груди и рассказываю о своем детстве, когда я ощущала себя совершенно ненужным существом. Отец в разъездах, гувернантки постоянно меняются, бабка — мать отца — называла меня ублюдочным отродьем, разумеется, когда отец не слышал, и говорила, что я своим появлением сломала всем жизнь. Единственной, кто меня по-настоящему любил, была сестра отца, моя тетка Карин, но она тяжело заболела и умерла, когда мне не было и семи лет. Благодаря тетке, о раннем детстве сохранились хоть какие-то теплые воспоминания, хотя она и приезжала к нам только на зиму, а в остальное время жила в загородном поместье. Говорила, что не любит суету, природа, лес да речка ей милее.
Георг гладит меня по волосам и говорит, что я ни в чем не виновата, что я умная, смелая и добрая, а дети не просят их приводить в этот жестокий мир. Дети всегда святы. Потом вдруг как-то оказывается, что я сижу у него на коленях, а его усы щекочут мне губы. В первый момент мне кажется, что проверить, как на меня действуют поцелуи другого мужчины, не Яна — это неплохая идея, но когда его язык становится слишком уж настойчивым — меня едва не выворачивает.
- Нет, нет, нет, - бормочу я, с силой упираясь в мужскую грудь. — Так нельзя. Ты мой брат, все мы здесь братья и сестры. Это недопустимо!
- Но Андрей Вознесенский и Даша Лесная любят друг друга и собираются пожениться, - возразил Офицер.
- Значит, они не родные, а это… двоюродные, - пробурчала я, поднимаясь. — Ух, что это за вино? Больше мне не наливай. Мне пора домой, Георг. Найди мне извозчика. Я, кажется, не дойду.
Георг вздохнул трагически и помог мне надеть плащ. На него вино подействовало слабее, он даже не покачивался, хотя у меня перед глазами всё плыло и двоилось. Ноги то и дело подворачивались, я цеплялась за своего спутника и глупо хихикала, пока он тащил меня на улицу. Было уже темно, на небе сверкали звезды.
- О, звезда упала, - шепнул Офицер. — Загадай желание.
Я загадала, конечно. Хочу замуж за Яна. Хочу, чтобы он меня любил.
- А два можно? — спросила я глупо, закрывая глаза и представляя, как Ян надевает мне на палец кольцо.
- Нет, сбудется только первое, - слабо улыбнулся Георг. — Ну, или не сбудется. Эй, извозчик, извозчик! Ой, здравствуйте.
- Какого черта вы тут среди ночи шатаетесь? — раздался злой и очень знакомый голос. — Софья, вы что, пьяны?
- Самую малость, - с готовностью доложила я Яну. — А вы?
- Что я?
- Зачем здесь шатаетесь среди ночи?
- К любовнице еду, разумеется.
- Ну, а я вот, как видите…
- От любовника.
- Я не позволю… - начал было заступаться за меня Георг, но я махнула рукой.
- Отвезите меня домой, лирр Рудый.
- Да уж отвезу, льера. Куда ж мне деваться.
- А любовница подождет? — хлопнула ресницами я, ощущая мстительную радость от того, что хотя бы на четверть часа я отберу у неизвестной мне счастливицы Яна.
- Подождет, - кажется, Ян даже улыбнулся, во всяком случае, голос его смягчился.
Он подхватил меня за талию — совсем как в прошлый раз — и запихнул в свой экипаж. Уселся рядом.
- Славное у вас ландо, - сообщила я Ферзю.
- У ландо четыре колеса, - возразил Ян, дергая поводья. — Моя называется купе.
- Все равно ландо, - капризно надула я губы. — Просто одноосное.
- Как пожелаете. Ландо так ландо.
- Ой, ой, не так быстро! — испугалась я, когда наш экипаж рванул вперед. — Меня сейчас стошнит!
На самом деле меня ни разу в жизни не укачивало в каретах (в ландо и купе тоже), просто мне было так хорошо — слов нет. Мы вдвоем, звездное небо, свет фонарей… Я задрожала от невыносимо-острого счастья, охватившего меня.
- Вам холодно, - заметил Ферзь. — Простынете ведь. Эх, молодежь!
Он стащил с себя плащ и накинул мне на плечи. Я вцепилась в его вещь, закрывая глаза и млея от знакомого запаха.
Мы медленно ехали по ночным улицам и молчали. Он не ругал меня, как обычно, а я не дерзила. Оказывается, мы вполне можем ладить.
- Селиванов — дурной человек. Лучше бы вам держаться от него подальше.
Или не можем.
- Не ваше дело.
- С одной стороны, вы правы. А с другой — я хочу вас предупредить. Кажется, Георг связан c революционной группой.
Вот только этого мне и не хватало! Надо предупредить Офицера, что Инквизиция его подозревает!
Я откинулась на сидении и попросила:
- Сложите, пожалуйста, крышу. Кажется, снег пошел.
Ян скрипнул зубами, но послушался.
И в самом деле, с ясного неба падали белые хлопья снега. Не рано ли для столицы? Обычно снег здесь выпадает в конце ноября, а то и вовсе не выпадает — потому что в заливе теплое течение. А я люблю снег, о чем незамедлительно сообщаю Яну.
- И я люблю снег, - неожиданно признается он. — Когда снег закрывал окна, туда не так дуло. А еще можно было его собрать в горсть, а потом съесть, и он был сладкий, как сахар. Простите, Софья, вам не понять.
Я нашла рукой его пальцы и сжала. Мне хотелось защитить того маленького Яна из приюта от всех бед. Впервые он рассказал мне что-то настолько личное. Впервые он заговорил со мной, как с человеком.
- Что же, вы всегда жили в столице? — спросила тихо я. — Здесь ведь немного снега.
- Да, немного, - кивнул он. — Но как-то был год, когда все дворы и улицы завалило до самых окон. Это была настоящая сказка. Мы с ребятами копали в снегу пещеры и подземные ходы, мнили себя исследователями горных тоннелей. К сожалению, через пару дней всё растаяло.
- А в Коборе всегда много снега, - мечтательно вздохнула я. — Зимой мы строили горку на заднем дворе и катались с нее на санках. А один раз я решила, что хочу стать зимней феей и ушла в лес…
- И там заблудились, - усмехнулся Ян. — Мы тогда с вашим отцом чуть с ума не сошли, пока вас искали.
- Ой, а разве вы там были? — смутилась я.
- Да. Мне было шестнадцать. Вам, кажется, семь. Я нашел вас под елкой, почти засыпанную снегом, всю окоченевшую.
- А потом я три недели болела, - закончила я виновато.
- Спасибо, - неожиданно сказал Ян, сжимая мою руку.
- За что?
- За воспоминания. В тот год у меня был первый праздник Новозимья, когда я был в семье, уже не в приюте. Пусть не в своей семье… Но для меня это многое значило.
Он повернулся ко мне с улыбкой, заглянул в глаза. Сердце заколотилось, словно попавшая в силки птичка. Я уставилась на его губы, невольно облизываясь.
- Мы приехали, льера Лисовская, - хрипло сказал Ян, не шевелясь.
- Как, уже? Какая жалость!
Он улыбнулся как-то грустно, выпрыгнул из кареты и подал мне руку. Я встала, пошатнулась (почти даже и не нарочно, ноги все еще подводили) и упала прямо ему в объятия. Он невольно подхватил меня, сжал почти ласково. Наши лица были так близко, что я не выдержала, потянулась к его губам и, кажется, даже коснулась их. В какой-то момент я была уверена, что он ответит: почувствовала его эмоции. На меня плеснуло его желанием. Но нет, он осторожно поставил меня на землю и заявил:
- Простите, я чужих женщин не целую. Тем более, нетрезвых.
- Жаль, - ответила я. — Многое теряете в жизни.
Он засмеялся и поцеловал мне руку — вот так галантно и старомодно — и растворился в ночи.