Глава 10

Ой, как сокол-то летал высоко,

Ой, да стаю он лебедушек искал,

Отпустил он всех да белых далеко,

А одну-то белу лебедь не пускал.

Чуть свет – бубенцы у ворот рассыпались радостным перезвоном. Однако ж Ясна к жениху не торопится, стоит перед зеркалом, косу частым гребнем разбирает да все думает. Права матушка, сколько ни кричи, ни упрямься, а все ж таки права: не сейчас, так ближе к зиме узнает Мороз, что жена променяла его на мужика простого. А как узнает, крепко разгневается, погубить может и ее, и Гришука. Как милого уберечь?

«Нескоро судьба с боку на бок перевертывается», – говорила старушка. А ну как не успеет Гришук до зимы заклятье злое, что с Морозом ее связало, снять?

Сжала Ясна гребень, дернула косу русую до боли: «Пусть не успеет! Пусть и вовсе не снимет! Не затем замуж за него иду! Люблю его больше жизни! К чему она мне, вечная, без любимого?!»

Выступила на глазу капелька ясная, скатилась самоцветом по щеке, упала на пол – зазвенели, разлетелись мелкие брызги. Смахнула Ясна сердито с щеки новый самоцветик, топнула ногой, гребень на пол швырнула. Нет, не позволит она Гришука погубить! Лучше сама с жизнью расстанется, а милого никому не отдаст! Закинула косу за плечи, глянула сурово в зеркало и вышла к жениху.

Оторопел Гришук, стоит и диву дается: сватал за себя накануне девушку кроткую да пугливую, что и глаз на людей поднять боится, а вышла к нему нынче царица властная да суровая. От взгляда ее дождь притаился, от шага ее ветер за окном присмирел, птицы смолкли на ветвях. Стоит Ясна среди горницы, красотой сумрак утренний разгоняет. И не столько платьем да бусами украшена, сколько статью царской да светом живым, что из-под ресниц так и струится.

Забыл Гришук весь обычай, стоит да на невесту, не мигая, глядит. И Епифан с Настасьей рты поразевали: в ум взять не могут, уж не царскую ли дочь они пригрели да сосватали так лихо?

Однако ж улыбнулась Ясночка, поклонилась хозяевам в ноги, словно отцу с матерью, перед женихом голову склонила покорно, и точно морок спал с глаз Гришука: стоит перед ним прежняя Ясночка, кроткая да нежная, а царицу будто и вовсе смыло.

«Царица не царица, все одно – моей будет! – тряхнул головой Гришук. – Кем бы ни была, душа ненаглядная, от своего не отступлюсь!»

На все село песня веселая звенела, когда вез гусляр под венец невесту молодую.

Под венец да на рассвете уводил.

Отец Феофан с похмелья был рад свежей бутылке. И слово свое сдержал: обвенчал со всей торжественностью, точно царей каких, и, как ни опасалась Ясна, слов не спутал, языку перед богом заплетаться не позволил. Вышли из церкви – у крыльца все село собралось от мало до велика: зерном свежим молодым дорогу выстилают, песни величальные поют, поздравляют. А у самой телеги бабка Еремеевна с караваем стоит.

– Ишь, сколь понабежало! – шепнул жене Епифан. – Как сватать, так все голову под крыло, а как на свадьбе гулять – так все село заявилось.

Настасья только руками всплеснула:

– Чем же мы их угощать-то будем? Все село, почитай, и на двор-то не поместится!

Однако ж гости незваные и столы на поляне у реки накрыли, и угощения с собой нанесли, так что Епифан вздохнул с облегчением.

И разгулялась свадьба, какой ни на селе, ни в городе доселе не видели! Откуда ни возьмись музыканты явились, и не старик Яров с кривой балалайкой, а скоморохи веселые с бубенцами, свирелями да медведем. Играют музыканты – пляшет мишка, поклоны направо и налево раздает. А как утомился плясать, выскочили вперед скоморохи, стали друг через друга скакать, кувыркаться, колобашки[3] цветные из руки в руку перебрасывать. Дивится народ, радуется веселью нежданному. До зорьки утренней гуляло село на свадьбе гусляровой, а кому мало было – на другой день вновь плясать пришли.

Однако ж Гришук долго за столом сидеть не стал, повел молодую жену в ее же дом. И стыдно ему, и горько, да никуда не денешься: не пришел старик Наум на свадьбу внука, все село пришло, а дед не пришел. Знать, и впрямь на порог их не пустит.

А у Ясны в дому все готово, простынями белыми застелено. Встала перед Гришуком молодая жена, глаза опустила покорно и ждет. Потянул гусляр руки к ней, да вспомнил вдруг, как вышла она утром царицей грозной. И скоморохов нежданных вспомнил, что деньги брать отказались, про подарок невесте от матушки сказывали, да пуще того вспомнил, как луч солнечный на церковном крыльце милую его озарил. Нет, непростая у него жена. Стоит Гришук, на Ясночку свою смотрит и не знает, как к ней подступиться. Схватил бы да на постель повалил, только чувствует: нельзя с ней, как с девкой простой, по-особому надобно, а как по-особому, и не знает. И невтерпеж уже, однако стоит, с места не двинется.

Ждала Ясна, дыхание затаив, а муж все не торопится. Страшно ей стало, горько.

– Что же ты, Гришук, руки опустил? Али не веселой свадьба была? Али жена не мила?

Встрепенулся Гришук, голос любимой услышав, глядит – а у той по щекам слезы так и катятся. Не выдержало сердце, прижал он жену к груди, слезы вытирать принялся:

– Нет на свете никого милее и любимее тебя, зорька моя ясная! И свадьба такая, что и в сказках бабкиных я не слышал!

– Отчего ж тогда не торопишься? – спрашивает Ясна, повеселев, да пальчиками по спине его пробегает нежно, так, что у Гришука сердце заходится.

Крепче прижимает любимую Гришук, шепчет в самые губы:

– Мочи нет ждать, любимая! Да только не знаю, можно ли так царицу мою прямо в губы целовать! И откуда ж ты пришла такая, статная да строгая, самим небом благословленная? Из каких краев мне гостей незваных ждать?

Ясна как по плечу его стукнет, как отпрыгнет!

– Ах ты испугался, что жена твоя не так проста, как кажется?! Перед богом венчаться не побоялся, а теперь страх взял, что придут да к ответу призовут?!

Стоит гордо, голову вскинула, кулачки сжала, сверкает глазами-яхонтами. Как есть царица! Да только Гришука ни словом дерзким, ни взглядом резким не пронять. Еще пуще распалился, нет больше сил ждать да гадать. В один миг рядом оказался, за руки схватил и к себе рывком прижал.

– Ты в гневе только краше да желаннее! Мне хоть царица, хоть княгиня – моей будешь!

Замерла Ясна в руках сильных, прямо в глаза Гришуку глядит: нет там страха ни капли, только жажда пьяная молодецкая. И от жажды той у самой сердце чаще бьется да тепло хмельное по груди разливается.

– Княгиня ли, царица ли, моя воля, кому любовь свою отдать, – шепчет Ясна да сама к мужу льнет. – А придет кто к ответу призывать – не твоя беда, уж я найду, как со двора спровадить!

Сам сарафан с плеч белых заскользил, рассыпались по груди девичьей пряди русые. Гулял за окнами народ всю ночь, но ни свирелей, ни песен веселых не слышала Ясна: горячо шептал в самые губы Гришук: «Княгиня ли, царица – все одно: никому не отдам! Моя ты, Ясна! Век моею будешь!»

Холодны простыни свежие, да не чувствовала Ясна холода в руках горячих, страстных. До утра ласкал Гришук жену любимую, прижимал к себе крепко, да нежно поцелуями покрывал плечи белые. Лишь с рассветом сон их настиг.

* * *

С той поры зажил Гришук с молодой женой точно в сказке. Крышу поправили, печь поставили – стало в дому всего вдоволь. Одно нехорошо – за Наума старого сердце болит. Но Ясночка и тут как почуяла: напекла пирогов, уложила в корзину да Гришуку дает:

– Отвези Науму с моим поклоном. Да скажи, коли тяжко одному зимовать, я всегда ему рада буду, как отца родного привечу.

Смутился Гришук, припомнил слова недобрые, что дед про Ясночку говорил, однако ж корзинку взял, поехал.

Наум при виде Гришука заворчал, спиной поворотился, даже с печи слезать не хотел. Гришук поставил корзину на стол, приоткрыл, чтобы дух пошел, и на двор вышел дров нарубить. Уговаривать упрямого деда и терпеть его слова о Ясночке он не желал. Однако ж, войдя в избу через четверть часа, увидел деда за столом у полупустой корзины.

И стал Гришук под конец седмицы к деду своему ездить: дров нарубить да гостинцев от Ясночки передать. С каждым разом веселее и разговорчивее становился Наум, даже про Ясну нет-нет да и спросит: здорова ли, весела ли.

«Эдак мы его к зиме и вправду к себе заберем», – глядя на то, как дед уплетает пирожки, думал Гришук.

И на селе народ попривык, слова худого никто ни о гусляре, ни о жене его не скажет – все рады молодым, в каждом доме привечают, на все праздники зовут. Прежде один Гришук гуслярничать ходил, а теперь и Ясночка всюду с ним: то на дудочке подыграет, то хоровод веселый закружит, то плясовую звонкую заведет. Одного не любила – песню про чужое платье, и Гришук, не желая огорчать жену, мало-помалу петь ее перестал.