Глава 13

Колдовала лебедь белая,

Призывала силу страшную,

Отдавала лебедь белая

Все до капельки, все до краешка.

Едет по селу Гришук, лошадь погоняет, сердце быстрее копыт лошадиных колотится. Подлетел к дому знахаря: нет никого в дому, темно и тихо. Стал по соседям справляться, а те и говорят, что в соседнее село на родины еще затемно уехал. Гришук едва не расплакался, да делать нечего – поскакал в соседнее село.

Едет Гришук через лес, торопится, так и рвется сердце к Ясночке, так и тоскует по жене любимой. А березняк старый неспокоен, не по-осеннему холоден и неприветлив: то веткой за поводья ухватиться норовит, то корень лошади под ноги выбросит. Храпит Гнедушка, фыркает сердито, с дороги негостеприимной свернуть норовит – не дает Гришук, бранится да подстегивает. На прогалину выехали – ветер завыл, закружил вокруг листья сухие, застегал снегом острым в лицо, Гришук воротник только поднял выше да сильнее лошадь подгоняет, не остановится. Откуда ни возьмись выскочил на дорогу олень белый. Заржала Гнедушка испуганно, на дыбы взвилась – не удержался Гришук в седле, упал на дорогу, а лошадь прочь ускакала.

Долго ли без памяти лежал, не знает, однако глаза открыл – дело к ночи. Чувствует, руки чьи-то умывают его водою студеной. Ласковые руки, как у бабки его: сухие, морщинистые, заботливые. Как перестало перед глазами рябить, видит, склонилась над ним старушка седенькая, воду из ручья черпает и умывает. Увидала, что очнулся он, улыбнулась ласково.

– И куда же ты так спешил, сынок, что едва не расшибся?

Глядит на него старушка, головой качает, а глаза точь-в-точь как у Ясночки его. Вспомнил Гришук про жену любимую, вскочить хочет, да голова такой болью отзывается, точно треснутая. Застонал Гришук от боли, а больше – оттого, что невесть сколько здесь пролежал, когда должен был Ясночке скорей знахаря привезти. Сжал кулаки, зубы стиснул, сел кое-как, отдышаться не может.

– Ты погоди, сынок, бежать-то, посиди малость. Куда тебе с больной головой?

Гришук и сам чувствует, что не дойти ему ни до своего села, ни до соседнего, а лошадь унеслась – не сыщешь. Аж слезы от бессилия выступили: кто теперь без него Ясночке знахаря привезет, кто о милой его позаботится?

Увидала старушка слезы его, рядом присела, по голове гладит да приговаривает:

– И о чем же такой молодец горюет? Али девица заждалась? Али на вечерку не поспел?

Рассердился Гришук на старушкины насмешки, глаза вскинул на нее, да слова резкие все на языке замерли: глядит старушка глазами Ясночкиными и голову также набок склонила.

– Расскажи, сынок, облегчи душу, – говорит старушка. – И в себя покуда придешь, и лошадь, глядишь, голос родной услышит, воротится.

Заплакал Гришук и рассказал старушке все как на духу: и про жену свою непростую, и про беду неизвестную, что ее одолевает. Слушала старушка, вздыхала, Гришука по голове, точно сына родного, гладила, и от рук ее тепло растекалось, боль отступала.

Закончил Гришук рассказ свой дивный, смотрит в глаза старушке, просит ласково:

– Посоветуй, матушка, коли знаешь, как мне Ясночку мою разбудить да печаль ее унять. А коли не ведаешь, так спасибо, что выслушала, сердце мое облегчила да меня самого в беде не бросила.

Поднялся кое-как, в ноги старушке поклонился да едва опять не повалился. Та его назад усадила, воды протянула.

– Ишь, прыткий какой! Едва ноги держать начали, а кланяется. За матушку и уважение твое к старости благодарствую и горю твоему чем смогу помогу. Выпей-ка водицы да послушай, что я скажу.

Похвалила старушка его догадливость да смелость: хоть и понял, что жена у него не из простых, не струсил, в беде одну не оставил. Да только от знахаря здесь проку не будет: страшное колдовство его Ясночка сотворила, силы все на него истратила, тут ни травами, ни заговорами простыми не помочь.

– Вот тебе листок золотой березовый, да непростой, а волшебный, колдовство сильное на нем, – говорит старушка и протягивает ему листик маленький.

Берет Гришук листик и диву дается: тонкий он, точно настоящий, да не гнется, не рвется, и свет от него, почитай, всю дорогу освещает. Вспомнился Гришуку свет, что тени серые из рук Ясночкиных вытягивали, заныло сердце сильнее, заторопился, а старушка за руку его придерживает и говорит:

– Ты сперва дослушай, что делать надобно, да воды допей, а после уж в дорогу собирайся. Листок этот никому не показывай и не рассказывай о нем ни деду своему, ни соседям. Как приедешь домой, ставни все затвори и положи листок в кувшин с водой освященной, что из церкви принес. После тот кувшин возьми да три раза вкруг дома с ним обойди, а как воротишься в дом, Ясну водой этой умой, листик на шею ей надень, а саму воду под печь убери. Коли сделаешь все, как велю, проснется твоя Ясна поутру здоровая.

Выпил Гришук воды, и совсем голова прошла, точно и не болела вовсе. Встал он, не шатаясь, поклонился старушке в землю, а листок золотой березовый у самого сердца спрятал. Махнула старушка рукой – откуда ни возьмись Гнедуша из чащи выскочила.

Поблагодарил Гришук старушку, обещал все, что сказала, точно сделать, распрощался да в обратный путь пустился. Едва с места сдвинулся – глядь, уже у ворот своих стоит. Подивился Гришук, но мешкать не стал, скорей к Ясночке бросился.

Спит его милая, не просыпается да дышит так тяжело, словно камень на грудь ей давит. Гришук Настасью домой отпустил, окна, двери запер и листочек золотой достал скорей. Да чуть было не ослеп: такой свет по избе разлился, точно огонь кто зажег. Глядит – и Ясночка легче задышала, головкой шевельнула. Знать, правда непростой листок, бог даст, поможет. Достал водицы святой, налил в кувшин и листик в него сразу весь и опустил – зашипел листок, забурлила вода в чашке, засверкала всполохами огненными, по углам тени серые заскреблись, в ставни ветки голые забились, в трубе ветер стенать принялся. Испугался Гришук, вскочил, ищет, куда воду чудную выплеснуть, да только глянул на Ясночку и остановился: спит его милая тихонько, дышит спокойненько, а на щеках румянец свежий проступает.

Вспомнились Гришуку старушкины слова, да руки ласковые, да глаза родные. Кабы дурного чело желала, стала бы она его умывать, врачевать? И про Ясночку его словно знает – ни единому слову не удивилась. Напрасно он советов ее страшится: нет другого способа милую разбудить.

Собрался Гришук с духом, Ясночку в губы нежные поцеловал и пошел, как старушка велела, с водой бурлящей вокруг двора. А идти-то непросто: ноги, точно пудовые, едва от земли оторвать может, ветер в лицо так и бьет, кувшин выбить силится. Прижал его к груди Гришук, голову склонил упрямо да идет.

Насилу третий круг доплелся, пот с него так и катится, ноги так и подкашиваются, на крыльцо уронить грозятся. Но медлить боится Гришук, в дом скорей вошел, бросился к милой, воды ладонью зачерпнул, щеки румяные умывает, волосы шелковые гладит, зовет ласково. Улыбнулась Ясночка голосу любимому, головку повернула, да все не проснется никак. А и тому рад Гришук: слышит его милая, не напрасно старушкино колдовство. Вынул он листик золотой, надел Ясночке на шею, а воду, как велено было, под печь убрал и в постель лег. Вздохнула Ясночка глубоко, на бочок повернулась, прижалась к милому да с улыбкой на губах уснула вновь.

Долго не спал Гришук, Ясночку сторожил, но не выдержал, сморило к утру. Открыл глаза – солнце в самое лицо лучами тычется, а постель снова пуста. Вскочил Гришук, на двор бросился, да не добежал, посреди кухни встал столбом. Ясночка его пироги румяные из печи достает и песенку напевает, веселую, солнечную. Бросился Гришук любимую целовать, к груди прижимать да в глаза ее ясные все заглядывает: здорова ли? Светятся глаза радостью, да усталость на дне засела. Подхватил он Ясночку на руки и скорее прочь с кухни унес: отдыхать надобно, чтобы недуг опять не воротился. Так и не пустил из постели до самого вечера.