Глава 5 · Тайная клиентка

Страх на лице Марии Игнатьевны исчез так быстро, что для постороннего мог бы и вовсе не существовать. Она опустила ресницы, прижала к груди кружевной платок и уже в следующую секунду снова стала именно той, кем её привыкли видеть: старшей родственницей покойной, женщиной в трауре, которой дозволено возмущение, но не подозрение.

Только Елизавета успела заметить другое.

Не удивление. Не обиду. Не негодование оттого, что в комнате княгини роются без её ведома. Настоящий, короткий страх узнавания — тот, что возникает, когда человек видит вещь, о которой надеялся больше никогда не услышать.

— Что это у вас? — спросила Мария Игнатьевна слишком быстро.

Голос её дрогнул лишь на конце фразы, но этого было достаточно.

Елизавета держала записку княгини так, чтобы слова были прикрыты ладонью. Поверенный отвернулся к окну. Дмитрий застыл у дверей и, похоже, ещё не решил, что опаснее для него — содержание найденного или сам факт, что оно досталось не ему.

Алексей Оболенский шагнул вперёд, и в его движении не было ни напора, ни показной защиты. Просто он встал так, чтобы разговор теперь шёл через него.

— Бумаги тётки, — сказал он.

— Бумаги моей сестры, — отрезала Мария Игнатьевна. — И я имею право знать, что именно вы тут нашли в обществе… — она бросила взгляд на Елизавету, — … посторонних.

— Если бы ваша сестра считала Лизавету Павловну посторонней, она не звала бы её перед смертью, — ответил Алексей.

Мария Игнатьевна побледнела чуть сильнее.

— Нельзя же повторять это без конца! Умирающий человек хватается за первое имя, которое приходит в голову.

— Особенно если это имя аптекарши, к которой он обращался тайно? — спокойно спросила Елизавета.

Пауза вышла короткой, но тяжёлой. Поверенный резко поднял голову. Дмитрий перевёл взгляд с неё на Марию Игнатьевну, будто впервые допустил мысль, что в этой комнате не один он чего-то боится.

— Я не разговариваю о семейных делах с лавочницами, — холодно сказала Мария Игнатьевна.

— Тогда, вероятно, вам придётся разговаривать с полицией, — так же холодно отозвалась Елизавета. — Потому что смерть княгини, по всем признакам, не была естественной.

Это сработало лучше, чем она ожидала. Мария Игнатьевна не ахнула, не перекрестилась, не назвала её сумасшедшей. Она лишь на шаг отступила назад и слишком крепко стиснула платок.

Значит, мысль об убийстве для неё не была невозможной. Либо она уже об этом думала, либо давно жила в мире, где подобное следует держать в уме.

— Осторожнее со словами, сударыня, — негромко сказал поверенный Астахов.

— Осторожнее были все остальные, — ответила Елизавета. — Настолько осторожны, что княгиня прятала записки в мебели.

Алексей скользнул по ней быстрым взглядом. В этом взгляде промелькнуло одобрение, тут же погашенное привычной сдержанностью.

— На сегодня довольно, — сказал он. — Тётушкина комната будет закрыта вновь. Всё найденное остаётся у меня.

— Нет, — сказала Елизавета.

Три головы повернулись к ней одновременно.

— Что? — переспросил Дмитрий так, будто ослышался.

— Записка может остаться у вас, — сказала она, глядя только на князя. — Но фарфоровый ключ и пластинка с цифрой должны остаться у меня.

— На каком основании? — резко спросил поверенный.

— На том, что именно я понимаю, к чему они могут относиться. И на том, что дважды за последние сутки неизвестные уже влезали туда, где я храню записи. Если это часть аптекарской системы, то в вашей библиотеке она станет просто красивой безделицей.

Мария Игнатьевна презрительно усмехнулась:

— Вы говорите так, будто уже распоряжаетесь здесь.

— Нет, — спокойно ответила Елизавета. — Я говорю так, будто хочу дожить до завтрашнего утра.

Ответ вышел куда тише, чем предыдущие, и именно потому прозвучал сильнее. В комнате снова повисла тишина. Алексей протянул руку, и она без колебаний вложила в его ладонь записку княгини. Маленький фарфоровый ключ и латунную пластинку убрала в карман платья.

— Хорошо, — сказал князь. — Но с этой минуты вы не делаете ничего одна.

— Уже пробовала. Не понравилось.

На этот раз уголок его рта дрогнул. Почти незаметно. Но этого хватило, чтобы в комнате стало теснее.

Обратный путь из дома Оболенских казался длиннее, хотя ехали они всё той же дорогой. Елизавета сидела напротив Алексея и смотрела в окно, где по серому снегу тянулись следы саней, а редкие прохожие прижимали воротники к лицу. Внутри экипажа было тепло, и, вероятно, именно поэтому мысли не хотели рассыпаться. Они складывались слишком ясно.

Чёрная книга аптекаря. Тайные составы. Фарфоровые флаконы. Перепуганная сестра княгини. Поверенный, который знал больше, чем говорил. И князь Алексей, не скрывавший уже того, что вокруг наследства идёт борьба, но по-прежнему оставлявший в тени какие-то части собственной истории.

— Вы заметили страх Марии Игнатьевны, — сказал он вдруг.

Это прозвучало не как вопрос.

— Да.

— Страх перед чем?

— Перед словом «чёрная книга» — возможно. Перед найденным тайником — скорее всего. Перед тем, что княгиня успела оставить указание не про завещание, а про нечто большее, — почти наверняка.

— Вы говорите, как человек, привыкший раскладывать симптомы.

— А вы — как человек, который давно подозревает в своей семье не болезнь, а гниль.

Он чуть повернул голову. За окном проплывал канал, тёмный под снегом.

— Вы всегда так прямы?

— Только когда меня уже пытались утопить, запугать и обыскать.

— Справедливо.

Пауза получилась не неловкой, а рабочей. Однако именно в таких паузах начинало нарастать то, чему она пока не хотела давать имени. Они уже не просто обменивались сведениями. Они присматривались друг к другу, и это было опаснее любого открытого союза.

— Вам нужно открыть аптеку как можно быстрее, — сказал Алексей. — Иначе слухи похоронят вас раньше врагов.

— Знаю.

— Если лавка станет пустой, вы лишитесь не только денег. Вы лишитесь прикрытия.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Вы полагаете, я этого не понимаю?

— Полагаю, вы понимаете слишком многое сразу и потому рискуете недооценить простое.

Это задело её сильнее, чем следовало. Не потому, что он был неправ. Потому что был прав.

Аптека встретила их промёрзшим воздухом, запахом золы и тишиной. Параска, увидев князя во второй раз за день, окончательно перестала ворчать и сделалась почти невидимой — а это, как успела понять Елизавета, означало лишь одно: женщина слушает вдвое внимательнее.

— Сегодня откроемся раньше, — сказала Елизавета, едва сняв перчатки. — И витрину переставим.

Параска так и замерла с поленом в руках.

— Витрину?

— Да. Банки с простыми микстурами вперёд. Детские порошки — на среднюю полку. Горчичники и леденцы от кашля — ближе к окну. Те коробки убери. Они пыльные и выглядят бедно.

Параска моргнула.

— С утра мороз, барышня. Кто ж в такую рань пойдёт?

— Те, кто не дошёл вчера. И те, кто любит видеть, что в доме по-прежнему порядок.

Она сказала это резко, но без раздражения. Не Параске, а себе. Аптека должна была жить обычной жизнью — не в противовес расследованию, а ради него. Иначе всё остальное потеряет смысл.

Алексей стоял у двери и молча наблюдал, как она за несколько минут превращает испуганную паузу после скандала в последовательность дел. Это ощущалось почти физически. Не мешало, но и не позволяло расслабиться.

— Вы остаётесь? — спросила она, не оборачиваясь.

— На четверть часа.

— Чтобы сторожить?

— Чтобы посмотреть, как вы собираетесь спасать лавку без денег и с разбитым окном.

— Молча или с советами?

— Пока молча.

— Вот и прекрасно.

Она провела по прилавку чистой тряпкой, переставила две бутылки, вынула из ящика мешочек с мелочью, пересчитала остаток, отложила отдельно жалованье для Параски хотя бы за часть недель — не всё, но достаточно, чтобы та не ушла в самый неподходящий момент. Потом раскрыла створку витрины, впустив в зал сизый зимний свет.

Первой пришла кухарка из соседнего дома — та самая, что вчера брала порошки от головной боли.

— Ох, слава Богу, открыты, — сказала она, топая валенками о порог. — А то у нас младшенькая вся ночь кашляла.

Елизавета выслушала, задала два коротких вопроса, выбрала простой тёплый сбор и велела не перегревать комнату. Потом зашёл мальчишка за пластырем для разбитой руки. За ним — конторщик с вечно красным носом. Потом вдова, которая прежде ходила сюда к Павлу Степановичу и, по-видимому, долго не решалась возвращаться после его смерти.

Каждому Елизавета уделяла ровно столько времени, сколько было нужно, — ни больше, ни меньше. Не торопила, но и не растекалась словами. Слушала внимательно. Смотрела на руки, на губы, на глаза, на то, как люди стоят и как дышат. Это была её старая, земная, надёжная работа — та часть мира, которая не рушится даже в чужом столетии.

К полудню в лавке стало почти по-настоящему тесно. Не толпа, конечно. Но для аптеки, недавно терявшей клиентов, этого хватало, чтобы Параска уже не ворчала, а бегала за бумагой и углём, Яков Матвеевич, заглянувший «на минуту», одобрительно крякнул, а соседский дворник, остановившись у окна, дважды нарочно заглянул внутрь и потом ушёл, наверняка сообщить во двор, что Воронцова не разорилась и не сошла с ума.

Алексей ушёл молча, не прощаясь громко и не обещая ничего лишнего. Только задержался у прилавка на секунду дольше, чем требовала вежливость, и сказал так тихо, что Параска не расслышала:

— Не берите ничего из рук незнакомых посетителей без перчаток.

Она подняла глаза.

— Это приказ?

— Это привычка человека, у которого в семье слишком долго пили из красивой посуды.

Он вышел прежде, чем она успела ответить.

После его ухода аптеке стало свободнее и почему-то холоднее. Елизавета досадливо одёрнула себя и вернулась к делам. Она не имела права замечать такие вещи.

День тянулся неровно, но плодотворно. В перерывах между покупателями она успела разобраться в части накладных, записать имена тех, кому можно вежливо напомнить о долгах, и составить новый порядок на полках. Выяснилось, что Лиза прекрасно понимала дело, но в последние недели действительно работала как человек, которого разрывают не обстоятельства даже, а спешка. Несколько коробок оказались не подписаны. Две смеси стояли не там. В одной книге продаж даты шли неровно, будто её заполняли урывками. Всё это говорило об одном: перед смертью княгини Лиза уже жила в постоянном напряжении.

Когда после полудня поток клиентов иссяк, Елизавета достала из кармана фарфоровый ключик и пластинку с цифрой «4», разложила их на столе в задней комнате и смотрела так долго, пока предметы не начали казаться ей почти насмешкой. Ключ без замка. Номер без пояснения. Знак без системы, которую она пока не видела целиком.

Она уже собиралась убрать их обратно, когда в лавке звякнул дверной колокольчик.

Звук был негромкий, но почему-то сразу насторожил.

Не клиент, зашедший впопыхах с улицы. Не соседка, не мальчишка, не кухарка. Этот звон был слишком размеренным, как если бы человек входил не в первый раз и точно знал, что дверь не скрипит, а колокольчик отзывается именно так.

Елизавета спрятала ключик и вышла к прилавку.

Женщина стояла у окна, не снимая чёрной вуали. Плащ на ней был тёмный, без лишних деталей, перчатки — дорогие, но не новые. Стройная, неподвижная, она держалась не как дама, боящаяся сквозняков, а как человек, привыкший наблюдать за комнатой прежде, чем начать разговор.

Лица под вуалью почти не было видно. Только светлая линия подбородка и губы, слишком спокойные для случайной покупательницы.

Елизавета узнала её сразу.

Та самая женщина у Мойки. Та же — напротив аптеки. Та же — у фарфоровщика.

Но теперь она пришла сама.

— Чем могу служить? — спросила Елизавета.

Женщина повернулась к ней медленно, как будто не спешила ни с одним словом.

— Мне нужен безобидный состав для слабого сердца, — сказала она. Голос оказался низким, мягким и удивительно ровным. — Для дамы, которая дурно переносит духоту, шум и сильные волнения.

Фраза была выстроена слишком аккуратно. Не как просьба больной, а как проверка.

— Для кого именно? — спросила Елизавета.

— Для родственницы.

— Я не продаю ничего серьёзного без точных жалоб.

— Разве княгиня Оболенская всегда приносила вам подробные жалобы? — так же мягко осведомилась женщина.

Вот и первое прикосновение к ране.

Елизавета не изменилась в лице.

— Княгиня Оболенская умерла, — сказала она. — А я не обсуждаю клиентов после смерти.

— Как благородно.

— Как разумно.

Женщина подошла ближе. На чёрной сетке вуали дрогнул отблеск зимнего света.

— Тогда, быть может, вы подскажете хотя бы общее, — произнесла она. — Если у дамы внезапно синеют губы, ей трудно вдохнуть, а руки сводит так, будто она хватается за воздух… это больше похоже на сердечный припадок или на действие неподходящего состава?

В аптеке стало так тихо, что даже Параска за ширмой перестала возиться с корзиной.

Елизавета чувствовала, как кровь отливает от щёк, но голос её остался ровным:

— Это похоже на симптомы, которые требуют доктора, а не разговоров у прилавка.

— Но вы ведь уже видели подобное, не так ли?

— Кто вы?

Женщина чуть наклонила голову.

— Покупательница.

— Нет. Покупательницы не приходят ко мне с чужими симптомами и знанием того, что не должно покидать спальню покойной.

Дама под вуалью не дрогнула. И всё же Елизавета заметила, как пальцы в перчатках чуть сильнее легли на край прилавка.

— Вы смелее, чем были прежде, Лиза, — сказала она.

Это имя было произнесено нарочно. Не ласково. Не привычно. Как инструмент.

Елизавета решила не исправлять.

— А вы хуже скрываете интерес, чем прежде.

Женщина помолчала. Потом тихо рассмеялась — не весело, а как человек, получивший неожиданный ответ и пока ещё не решивший, опасен ли он.

— Дайте мне хотя бы капли от слабости, — сказала она. — Самые обыкновенные.

— Разумеется.

Елизавета повернулась к полке, но не потеряла женщину из виду. Выбрала простую, безвредную микстуру, такую, какую действительно могла бы отпустить для мнительной дамы без серьёзного риска. Пока она наливала состав, женщина продолжила, будто невзначай:

— Говорят, покойная княгиня в последние недели жаловалась не только на сердце.

— Много говорят.

— А вы слушаете?

— Только тех, кто способен платить и не задаёт лишних вопросов.

Женщина подошла ещё ближе.

— Лишние вопросы иногда спасают жизнь.

— А иногда укорачивают чужую.

Эта фраза всё-таки достигла цели. Под вуалью мелькнула настоящая реакция — быстрая, злая. Значит, ей не нравилось, когда правила разговора менялись не в её пользу.

— Осторожнее, — сказала она тихо. — Вы уже один раз оказались в воде.

Елизавета поставила флакон на прилавок так ровно, что стекло даже не звякнуло.

— А вы уже третий раз появляетесь там, где потом кто-то умирает, исчезает или врёт, — ответила она. — Думаю, осторожность сейчас нужнее вам.

Женщина замерла.

За ширмой в подсобке Параска чихнула — громко, не к месту, почти спасительно. Обе одновременно повернули головы на звук, и напряжение на миг ослабло. Ровно настолько, чтобы вторая сторона снова стала осторожной.

Дама вынула кошелёк. Монета легла на прилавок. Слишком большая для такой мелочи.

— Сдачи не надо, — сказала она.

— Мне не нужны переплаты.

— Тогда считайте это извинением за назойливость.

— Извинения я тоже не принимаю без необходимости.

Елизавета отодвинула лишнюю монету обратно. Женщина не спорила. Взяла флакон, спрятала в муфту и уже повернулась к двери, когда будто бы вспомнила что-то важное.

— Ах да. Если бы вы вновь увидели фарфоровый сосуд с синей росписью и странным следом у горлышка, не нюхайте его слишком близко. Некоторые составы любят не только губы, но и дыхание.

После этого она ушла.

Дверной колокольчик качнулся, отозвался коротко и смолк.

Елизавета несколько секунд стояла неподвижно. Потом медленно выдохнула. Женщина не просто проверяла её. Она знала о фарфоровом флаконе. Знала, что Елизавета увидела след. Знала — или догадывалась — о её способе думать. Это уже было не наблюдение издали. Это был почти разговор двух людей, каждому из которых известно больше, чем он позволяет себе произнести.

— Господи Иисусе, — выдохнула Параска, высунувшись из-за занавески. — Кто ж это такая?

— Если бы я знала, день был бы легче, — сказала Елизавета.

— Не нравится она мне.

— Мне тоже.

— А смотрит будто барыня, а говорит как… — Параска запнулась. — Как будто всё про нас знает.

Вот именно.

Елизавета вернулась к прилавку и только тогда заметила, что женщина забыла на тёмном дереве что-то маленькое. Сначала она решила, что это пуговица или случайная монета. Но предмет лежал слишком весомо и слишком блестел.

Она взяла его двумя пальцами.

Кольцо.

Тяжёлое мужское кольцо-печатка из золота, с тёмным камнем и вырезанным на нём гербом. Не стилизованным узором, не случайной гравировкой. Настоящий родовой знак.

Оболенские.

На миг у неё сжалось горло. Не от красоты вещи. От того, с какой точностью и наглостью её здесь оставили. Как подсказку? Как вызов? Как предупреждение? Или как доказательство того, что женщина под вуалью имеет доступ к тому, к чему не должна?

— Параска, — сказала она очень спокойно. — Ты это видела?

Параска подошла, ахнула и даже перекрестилась.

— Это ж господское… И не бедное.

Елизавета сжала кольцо в ладони. Металл оказался тёплым, будто его сняли только что.

И в эту же секунду колокольчик на двери снова дрогнул — кто-то резко толкнул створку с улицы.