Глава 10 · Бал под трауром

Траурный приём в доме Оболенских начинался в шесть, но к полудню этот день уже пах не скорбью, а подготовленным представлением.

С самого утра по Гороховой ползли слухи, что в особняке будут принимать не только родню, но и «самых близких друзей дома», что княгиня при жизни сама терпеть не могла подобной пышности, что завещание вот-вот всплывёт, что племянник держится слишком спокойно, а аптекарша, которую то ли вызывали перед смертью, то ли уже считают виновной, будто бы тоже там появится. Люди рассказывали всё это с наслаждением, какое бывает у тех, кто слишком далёк от настоящей беды и потому охотно делает из неё вечерний разговор.

Елизавета слушала краем уха, не вмешиваясь. Она уже поняла одну вещь: слухи в этом городе не просто разносят страх, они готовят почву. Сначала тебя называют странной. Потом — неблагонадёжной. Потом — опасной. И в какой-то день всем уже кажется естественным, что именно ты стоишь в центре чужой смерти.

Поэтому на траурный приём она собиралась не как гостья и не как женщина, вынужденная терпеть светское унижение, а как человек, который идёт ставить ловушку в комнате, полной улыбающихся свидетелей.

План они с Алексеем составили утром — жёстко, без лишних слов и без той осторожной игры, которую оба ещё недавно могли позволить себе из упрямства. После портрета и записки в её комнате стало ясно: времени на красивую недосказанность больше нет.

— Нам нужен не тот, кто испугается, — сказала Елизавета, раскладывая на столе три небольших фарфоровых флакона одинаковой формы. — Нам нужен тот, кто узнает состав по одному только виду обращения с ним.

— То есть по жесту? — спросил Алексей.

— По знанию. Случайный человек увидит просто аптекарские сосуды. Человек, имеющий дело с этим составом, поймёт, что нельзя касаться его так, как касаются обычной микстуры. Или что нельзя подносить его к свету. Или что при падении нельзя давать ему пролиться на серебро. Любая слишком точная реакция будет уже уликой.

Он стоял у окна, глядя на неё с тем сосредоточением, которое давно перестало быть просто вниманием к делу.

— И вы уверены, что на приёме удастся подобраться настолько близко?

— Не я. Они сами подойдут, если им покажется, что я что-то вынесла из аптеки и собираюсь передать вам или кому-то ещё.

— Вы хотите приманить убийцу видом улики.

— Именно.

Она взяла первый флакон. Пустой. Второй — с обычной успокаивающей водой на травах, безобидной даже при случайном проливе. Третий содержал не яд — она не собиралась играть вслепую в чужие игры, — а вязкий состав с горьким настоем и несколькими каплями вещества, которое при нагреве давало очень слабый, но узнаваемый сладковатый след. Не смертельный. Даже не опасный. Только похожий. Настолько, чтобы человек, знающий настоящий состав, среагировал инстинктивно.

— Этот пойдёт в мою ридикюль, — сказала она, поднимая третий. — Один такой же останется пустым. И ещё один — у вас.

— Зачем мне?

— Чтобы в нужный момент вы могли сказать, что ничего у меня не брали. И не лгать.

Он взял пустой флакон, повертел в пальцах и поставил обратно.

— Мне всё меньше нравится, что вы продумываете подобные вещи так быстро.

— А мне всё меньше нравится, что мне приходится.

Платье она выбрала долго. Не потому, что собиралась нравиться публике. Наоборот. Ей нужно было то, что не выдаст бедность, но и не спровоцирует лишних шепотов о её внезапных амбициях. Тёмное, почти чёрное, с высоким воротом и скромной отделкой у рукавов. Волосы собрала строже обычного. На шею не надела ничего. В этом доме ей не требовались украшения. Только память, наблюдательность и твёрдая рука.

Когда Алексей увидел её уже готовой к выходу, он ничего не сказал сразу. Лишь скользнул взглядом от лица к рукавам, к перчаткам, к ридикюлю, где лежал нужный флакон.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Это «ничего» слишком долго длилось.

Он чуть заметно выдохнул.

— Вы выглядите так, будто пришли не на траурный вечер, а на казнь, где собираетесь остаться единственным свидетелем.

— Примерно это и есть мой план.

На этот раз он не усмехнулся. Только подошёл ближе и поправил складку на её перчатке — машинально, почти не касаясь кожи. Елизавета почувствовала этот жест слишком остро и тут же рассердилась на себя. Сейчас было не время замечать, как легко в опасности человек начинает помнить чужие руки.

— Не отходите от меня далеко, — сказал Алексей тихо.

— Это приказ?

— Нет. Просьба, которую я не намерен повторять.

В особняке Оболенских всё уже было готово к траурной лжи.

Люстры горели не в полную силу, но достаточно, чтобы шёлк дам поблёскивал сдержанно и дорого. Стены малой залы затянули тёмной драпировкой. На рояле лежали белые цветы, которые княгиня, вероятно, сочла бы безвкусными. Мужчины говорили тише, чем на обычном вечере, но не настолько тише, чтобы скрыть интерес к тому, кто именно приехал, кто кому поклонился первым и какая вдова с каким родственником уже успела поссориться в прихожей.

Под трауром всё равно слышался бал.

Едва Елизавета вошла под руку с Алексеем, как волна взглядов прошла по зале так явно, что ей стало почти легче. Когда презрение или любопытство откровенны, с ними проще, чем с притворной слепотой.

Мария Игнатьевна, стоявшая у камина в чёрном атласе и жемчуге, увидела их первой. На лице её появилось выражение столь выверенного страдания, что Елизавете захотелось проверить, не училась ли та перед зеркалом.

— Алексей, — произнесла Мария Игнатьевна, не глядя на Елизавету, — право, сегодня не тот день, чтобы…

— Чтобы исполнять последнюю волю покойной? — мягко закончил он.

— Чтобы превращать дом в предмет пересудов.

— Поздно, тётушка. Дом уже давно предмет пересудов.

Мария Игнатьевна сжала губы. Дмитрий, стоявший рядом с какой-то сухой пожилой барыней, сделал вид, будто не смотрит на них, и именно этим выдал себя сильнее, чем если бы повернул голову открыто.

Елизавета быстро оглядела залу. Поверенный Астахов разговаривал с двумя господами у окна. Молодой доктор, не Корсаков, а тот самый, что первым объявил смерть княгини сердечным приступом, держался чуть в стороне и выглядел человеком, который предпочёл бы сейчас лечить реальную лихорадку, а не участвовать в семейной пантомиме. Женщины в тёмных платьях, мужчины в мундирах и сюртуках, несколько молодых офицеров, две вдовы, один архимандрит и даже — вот это было любопытно — знакомая ей по первым дням женщина в чёрной вуали. На этот раз она стояла не у окна и не в углу, а почти в середине залы, как будто после прежней скрытности решила, что бояться больше не обязана.

— Вы тоже её видите? — едва шевеля губами, спросила Елизавета.

— Женщину в вуали? Да.

— И вы не удивлены, что её пустили сюда.

— Я удивлён лишь тому, как долго никто не решается назвать её вслух.

— А вы решаетесь?

— Пока нет. Хочу понять, кто сделает это первым.

Они разошлись не сразу. Алексей подвёл её к небольшому столику у стены, где стояли фарфоровые чашки с чаем и рюмки с наливками, и задержался ровно настолько, чтобы окружающим стало ясно: она здесь не случайная прислуга и не заблудшая дама, а человек, присутствие которого санкционировано им лично. Это раздражало залу. И было необходимо.

Потом он отошёл к Астахову, а Елизавета осталась одна — на виду, как и требовалось.

Первый час прошёл почти впустую. Люди подходили, задавали неопасные вопросы, склоняли головы, произносили что-то о бедной княгине и ужасных днях для дома. Всё это было дымом. Настоящее пряталось в мелочах. Кто из присутствующих избегает её рук. Кто слишком внимательно смотрит на ридикюль. Кто знает, что она пришла не просто так.

Женщина в вуали приблизилась не сразу. Сначала дала Елизавете почувствовать её присутствие справа, потом слева, потом и вовсе исчезла из поля зрения. И только когда служанка пронесла мимо поднос с бокалами, а рядом остановился Дмитрий, женщина подошла к столу будто бы за чашкой чая.

— Сударыня Воронцова, — сказала она тихо. — Вы сегодня необыкновенно смелы.

— Вы сегодня необыкновенно не скрываетесь, — ответила Елизавета.

Женщина взяла чашку. Перчатки у неё были серые, без украшений. Рука не дрожала.

— Иногда прятаться начинает тот, кто уже проигрывает.

— А иногда тот, кто слишком уверен в победе.

Дмитрий, стоявший рядом, услышал лишь общий тон, но не смысл. Его раздражение было почти осязаемым. Он хотел подойти ближе, однако что-то в женщине под вуалью удержало его на месте. Это тоже было примечательно.

— Вы принесли что-то для князя? — спросила женщина будто бы невзначай.

Вот и оно.

— Почему вы решили, что для него? — так же невзначай ответила Елизавета.

Женщина чуть наклонила голову.

— Потому что вы слишком осторожны, чтобы носить опасные вещи ради себя.

Елизавета положила ладонь на ридикюль — естественно, как будто проверяя застёжку. И в этот момент увидела, как у женщины под вуалью едва заметно изменилось дыхание. Не испуг. Узнавание.

Реакция была слишком быстрой для случайной догадки.

— Вы правы, — сказала Елизавета очень тихо. — Есть вещи, которые не следует носить долго.

И открыла ридикюль так, чтобы изнутри мелькнул белый фарфор флакона.

Женщина в вуали не отшатнулась. Но её пальцы, державшие чашку, напряглись сильнее. Дмитрий, уловив направление взгляда, инстинктивно тоже посмотрел вниз.

Это было уже лучше.

— Осторожнее, — произнесла женщина. — Некоторые сосуды не терпят тепла.

Слишком точно.

Елизавета подняла на неё глаза.

— Вы говорите так, будто держали такой в руках.

— А вы — так, будто знаете, что внутри.

— Я знаю достаточно, чтобы не дать этому пролиться.

Женщина улыбнулась одними губами. Изящно. Почти лениво. Только вот чашку при этом поставила слишком быстро, и фарфор звякнул о блюдце.

Дмитрий вскинулся.

— Что у вас там? — спросил он резко.

Елизавета повернулась к нему:

— Боюсь, вам не понравится ответ.

Она вынула флакон — не до конца, лишь наполовину, чтобы все трое увидели. Белый фарфор с синей росписью. Обычный для непосвящённых. И слишком узнаваемый для тех, кто знал.

Дмитрий побледнел. Женщина в вуали, напротив, стала неподвижна. Настолько неподвижна, что только по этому можно было понять: удар попал.

— Где вы это взяли? — спросил Дмитрий.

— Значит, вы узнаёте вещь? — спросила Елизавета.

— Я спрашиваю, где вы её взяли.

Женщина под вуалью вдруг протянула руку — слишком быстро, слишком точно — не к самому флакону, а к её запястью, удерживая.

— Не здесь, — сказала она так тихо, что Дмитрий вряд ли расслышал. — Вы хотите скандала? Или смерти?

Елизавета почувствовала, как внутри всё собирается в холодный, почти радостный узел. Попались. Не на слове, не на прямом признании, но на знании, которого не должно быть.

И тогда она сделала следующий ход.

Будто бы неловко, будто бы от неожиданности выдернула руку. Флакон качнулся, выскользнул, полетел вниз.

Реакция была мгновенной.

Женщина в вуали не попыталась отступить, как сделала бы любая случайная дама. Не закрыла платье. Не ахнула. Она резко выбросила вперёд другую руку, перехватывая флакон за горлышко, причём не голыми пальцами, а через платок, выхваченный из рукава. Именно так, как хватают вещь, которую боятся не разбить даже, а коснуться неправильно.

И сразу отпустила.

Слишком поздно.

Елизавета видела. Алексей, обернувшийся на звук, тоже. Дмитрий — возможно, не понял. Но уже и это было достаточно.

— Благодарю, — сказала Елизавета почти спокойно, принимая флакон обратно. — Вы удивительно опытны для случайной гостьи.

На этот раз женщина под вуалью не ответила. И именно это было лучшим ответом.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Двое пожилых господ у окна обернулись. Мария Игнатьевна подняла голову от беседы. Алексей уже шёл к ним — не быстро, не привлекая лишнего внимания, но Елизавета почувствовала его приближение ещё до того, как увидела.

— Что происходит? — спросил он, остановившись рядом.

— Ничего особенного, — сказала женщина под вуалью. — Сударыня Воронцова уронила флакон, а я не дала ему разбиться.

— И сделали это так, будто знали, с какой стороны его можно брать, — негромко заметил Алексей.

Женщина повернула голову к нему.

— В вашем доме, князь, даже помощь уже считается признанием?

— Только слишком точная помощь.

В этот момент всё и сорвалось.

Елизавета не сразу поняла, откуда пришёл толчок. Сначала лишь заметила движение в толпе — быстрое, неправильное, без светской плавности. Потом кто-то с силой задел её плечом, флакон снова качнулся, рядом вскрикнула одна из дам, и сразу же вслед за этим раздался глухой хлопок — не выстрел, а скорее удар тяжёлым предметом о дерево.

Она обернулась.

Молодой офицер, которого она видела у рояля, стоял с застывшим лицом и пустой рукой, а между ним и Елизаветой уже оказался Алексей. Он успел шагнуть вперёд в тот самый миг, когда офицер рванулся через толпу с коротким тонким ножом.

Нож вошёл Алексею под рёбра, сбоку, не глубоко, но достаточно.

Всё произошло за один удар сердца.

Офицера тут же смяли — кто-то из мужчин навалился сзади, кто-то выбил оружие, женщины закричали, рояль жалобно звякнул от случайного толчка, кто-то звал городового, кто-то доктора. Но для Елизаветы всё это уже ушло куда-то далеко. Остался только Алексей, который ещё стоял прямо, будто тело не успело сообщить ему, что его уже ранили.

Потом он всё-таки качнулся.

— Алексей, — сказала она и только на этом слове поняла, что впервые называет его по имени без внутренней оговорки.

Он посмотрел на неё удивительно спокойно — слишком спокойно для человека с кровью под ладонью. Затем попытался сказать что-то, но вместо слов лишь коротко втянул воздух.

Елизавета уже была рядом. Подхватила его руку, прижала другую ладонь к боку, мгновенно определяя место удара, силу кровотечения, глубину, насколько это можно сделать среди шелка, траура и чужой паники. Кровь шла быстро, но не фонтаном. Значит, шанс есть. Пока есть.

— Не садиться, — сказала она резко, не ему даже, а всем вокруг. — Стул. Чистую скатерть. Горячую воду. Быстро!

На неё уставились так, будто только теперь вспомнили: в центре этой светской катастрофы стоит не просто женщина с дурной репутацией, а человек, который лучше остальных знает, что делать с живым телом и острым железом.

Корсакова здесь не было. Городовые ещё не вошли. Дом растерялся на секунду — и эта секунда стоила дороже любых гербов.

Алексей опустился на стул только когда она сама велела, как именно. Его лицо побледнело, но взгляд остался ясным.

— Флакон, — тихо сказал он, почти у самого её уха.

Даже сейчас.

— К чёрту флакон, — ответила Елизавета.

— Нет. К чёрту не его.

Она поняла. Женщина в вуали.

Подняла голову.

Та уже исчезла.

Офицера, бросившегося с ножом, держали двое мужчин у стены. Он вырывался, хрипел что-то невнятное, но Елизавете было не до него. Всё, что раньше было абстрактной опасной близостью, вдруг стало ужасающе простым: если Алексей сейчас потеряет слишком много крови, если нож задел глубже, если промедлить ещё немного — никакая интрига, никакая чёрная книга, никакая Лиза Воронцова уже не будут иметь значения.

Эта мысль ударила её сильнее, чем сам вид крови.

И именно в эту секунду, прижимая ладонь к его боку, чувствуя, как под пальцами ещё держится его жизнь, Елизавета впервые поняла с абсолютной, пугающей ясностью: она боится потерять его не как союзника.

По-настоящему.