Глава 21

…Азеф пришел первым. Он снял пальто, аккуратно повесил его на крючок и прошел в комнату, не зажигая верхнего света. Керосиновая лампа на столике давала достаточно. Он налил себе коньяку, сел в кресло и стал ждать, положив на колени толстые короткие пальцы.

Куратор появился через двадцать минут. Войдя, он плотнее задернул портьеру плотнее и только после этого поздоровался.

— Добрый вечер, Евгений Филиппович.

Азеф кивнул и указал на второй бокал. Куратор сел напротив, но к коньяку не притронулся.

— У меня мало времени, — сказал он. — Что срочного?

Азеф помолчал. Он всегда выдерживал паузу перед тем, как заговорить о серьезных вещах.

— Слетов, — сказал он наконец.

Куратор коротко кивнул.

— Что с ним?

— Он становится опасен. Для всех.

— В каком смысле?

Азеф поднял бокал, посмотрел коньяк на свет лампы и сделал маленький глоток.

— Пару дней назад в абсолютно неадекватном состоянии он пришел ко мне ночью и потребовал немедленно расширить список целей. Убивать чуть ли не каждого околоточного надзирателя. Я спросил, где он предлагает взять столько людей и столько динамита. Он ответил, что динамита не нужно — достаточно револьвера и решимости. Именно. Стрелять во всякого, кто носит мундир. Он называет это «перманентным давлением».

Куратор потер переносицу.

— Он всегда был странным.

— Он регулярно употребляет кокаин. Слетов подозревает всех. У него мания преследования.

— Вы полагаете, что Слетова необходимо арестовать?

Азеф не стал разыгрывать колебания.

— Да. И чем быстрее, тем лучше.

— Мы подумаем над этим.

Азеф кивнул.

— Наши обнаружили наружное наблюдение. На явочной квартире на Забалканском и у типографии на Васильевском.

Куратор поднял голову.

— Когда?

— Вроде бы совсем недавно. Точно сказать не могу. Уверенности ни у кого нет, но тем не менее.

— Еще что-нибудь есть? — спросил куратор.

— Нет, на сегодня все.

Куратор поднялся, застегнул пальто, надел шляпу и попрощался.

Его шаги простучали по лестнице и стихли.

Азеф остался один. Он подошел к окну и чуть отодвинул край портьеры. Внизу, на тротуаре, куратор уже садился в поджидавшую его пролетку. Лошадь тронулась, экипаж растворился в сыром октябрьском сумраке. Азеф отпустил портьеру.

…Зелёнка поначалу вызвала бунт.

Первым возмутился Федор, здоровенный грузчик с Гутуевского острова. Рассечение над бровью было неглубоким, но кровило обильно, заливая левый глаз.

— Это что за дрянь? — испугался он, увидев, как я макаю ватный тампон в склянку с ярко-изумрудной жидкостью.

— Антисептическое средство. Обеззараживает рану и предохраняет от нагноения.

— Не буду я этим мазаться! — Федор мотнул головой так. — Меня ж на улице засмеют. Зелёная морда — как леший из балагана.

— Садись, — я сказал это таким тоном, что грузчик осёкся. — Рассечение кровит. Я сейчас стяну края пластырем и обработаю. Если не сделать — через два дня будешь ходить с гнойником размером с грецкий орех. Видел таких?

— Видел, — нехотя признал Федор.

— Тогда сиди и не дёргайся.

Он замер. Шипел сквозь зубы, когда спиртовой раствор зеленки коснулся края раны, но терпел. Вышел из моей каморки с ярко-зелёной полосой над бровью и чёрным от злости лицом.

Следующий боец, коренастый финн по прозвищу Репа, попытался стереть зелёнку рукавом ещё до того, как я закончил перевязку.

— Не трогай, — я перехватил его руку. — Средство должно оставаться на коже. Оно действует долго, не даёт заразе попасть в рану. Смоешь — считай, я зря работал.

— А скоро сойдёт?

— Дня через три-четыре. Может, пять.

— Пять дней зелёной мордой ходить? — Репа выпучил глаза.

— Зелёной мордой — или с флегмоной, которую потом будут резать в больнице. Выбирай.

Что такое флегмона, Репа не знал, но решил не спорить.

Скоро обработал зелёнкой человек шесть. Захар поначалу смотрел на это с кривой ухмылкой, но не вмешивался — после того, как я спас его бойца трепанацией, организатор давал мне полную свободу в медицинских вопросах. Бойцы ворчали, но подчинялись. Некоторые пытались отмыть зелёные пятна керосином или уксусом — без особого успеха. Бриллиантовый зелёный въедался в кожу жестко. Плюсом этого являлся длительный антисептический эффект, который невозможно случайно нарушить.

Перелом в настроениях случился недели через две. Ко мне зашёл Гриша Молот — кряжистый портовый рабочий, один из доверенных лиц Захара.

— Слышь, доктор. Я тебе скажу кое-что.

— Говори.

— Я тут дерусь четвёртый год. Часто костяшки трескаются, гноятся, распухают. Один раз палец чуть не потерял, еле-еле обошлось. А сейчас, — он покрутил перед моим лицом широкими ладонями, — смотри. Чисто. Ни одного нарыва. Зажило как на собаке. Это из-за твоей зелёной гадости?

— Из-за неё.

— Ну, — Гриша помолчал, подбирая слова, — значит, мажь дальше. И скажи ребятам, чтоб не смывали. Я сам скажу своим, кого знаю, если хочешь.

Он сказал. Авторитет у Гриши был весомый — после его слов недовольное ворчание прекратилось почти полностью. Бойцы стали подставлять мне рассечённые брови и разбитые кулаки без возражений. Некоторые даже просили обработать старые ссадины, полученные вне ринга. Порт, как известно, место травматичное.

Я использовал и пенициллиновую мазь — для глубоких рассечений и рваных ран, где одной зелёнки было недостаточно, и йод. Но основным средством ежедневной обработки стал бриллиантовый зелёный. Дёшево, надёжно, эффективно. Она лучше позволяет тканям зажить, по сравнению с йодом, хотя его действие считается более мощным. Бойцы после вечера на ринге расходились по домам с зелёными бровями, зелёными скулами, зелёными костяшками — и, что важнее, без гнойных осложнений.

Захар оценил это по-своему.

— Меньше больных — меньше простоев, — сказал он мне после одного из вечеров. — Раньше у меня каждый месяц кто-нибудь выбывал на две-три недели. Руки гнили, рожа распухала. А теперь вон — все на ногах. Ты полезный, доктор. Тот, кому ты голову резал, живой, поправляется! А я, сказать, честно, в такое не верил!

Я кивнул. Похвала от человека вроде Захара стоила немного в моральном смысле, но в практическом — дорогого. Деньги, да и кудряшовские бандиты, думаю, в открытую не полезут. Я ведь практически состою в банде — и в куда более сильной, чем его.

Впрочем, о Захаре я довольно скоро узнал кое-что ещё.

Один из бойцов получил глубокое рассечение — пришлось накладывать швы, возиться. Я закончил около полуночи и вышел в коридор.

Там было темно. Тусклый свет керосинового фонаря, висевшего у дальней двери, едва добивал до середины прохода. Но я услышал голоса и шарканье множества ног. Потом — глухие удары, характерный стук ящиков, которые ставят один на другой.

Мимо меня, в пяти шагах, прошли четверо мужчин. Каждый тащил на плечах объёмистый тюк. За ними ещё двое с деревянным ящиком, который они несли за верёвочные ручки. Замыкал процессию знакомый силуэт — широченные плечи, приплюснутый нос, походка вразвалку. Захар.

Грузчики свернули к складским помещениям в глубине здания. Захар шёл за ними.

Я выждал минуту и тихо ушёл через боковой выход.

Контрабанда. Портовые склады, ночные разгрузки, тюки и ящики. Скорее всего, сигареты, алкоголь, может быть, ткани или готовое платье — товары, на которые таможенные пошлины были особенно высоки. Перегружали прямо с прибывших кораблей, минуя таможенную заставу. Подпольные бои были, вероятно, лишь частью дохода Захара, причём не самой крупной.

Я решил в это не лезть и ни о чем не спрашивать. Мне хватало собственных проблем — «волчий билет» в медицине, угроза тюрьмы за незаконное врачевание, Кудряш, который после нокаута затаился, но скорее всего не исчез. Контрабанда Захара — не моё дело. Пусть полиция разбирается, я от этого в стороне.

Хотя полиция, по всей видимости, и так была в курсе. Немыслимо представить, чтобы портовые власти не знали о еженедельных кулачных боях в складском помещении у причала. Десятки, а то и сотни зрителей, шум, свет, приезжающие извозчики — всё это невозможно скрыть. И тем не менее ни один городовой ни разу не появился у дверей. Ни разу. Очевидно, кто-то наверху получал свою долю за закрытые глаза, и она была достаточно щедрой, чтобы глаза оставались закрытыми и на бои, и на ночные разгрузки.

Система работала. Я был частью этой системы. Мне это не нравилось, но выбора у меня никакого.

В один из вечеров — холодных, промозглых, с мелким дождём, который сёк лицо, как крупа — зал был набит плотнее обычного. Захар устроил что-то вроде турнира: восемь бойцов, четвертьфиналы, полуфиналы, финал. Ставки были высокие, публика — разгорячённая, шумная, пьяная.

Среди зрителей я заметил несколько лиц, которых раньше здесь не видел. Люди явно состоятельные — дорогие пальто, шляпы, трости. Один из них, высокий седеющий мужчина с аккуратно подстриженной бородкой, стоял в первом ряду рядом с молодой женщиной. Женщина была яркая, заметная: высокая, каштановые волосы, тёмные глаза, прямая осанка. Одета хорошо, но без вычурности — тёмно-синее платье, меховая горжетка на плечах.

Затем я ушел — между раундами нужно было осмотреть бойца с рассечённой губой. Едва я закончил, ко мне постучали.

— Доктор! — один из людей Захара (с любопытным прозвищем Клещ), стоял в коридоре, поддерживая ту самую женщину за плечи. Она была бледна, глаза полуприкрыты, ноги подкашивались. — Барышне дурно. Захар велел к тебе нести.

— Сюда, на лавку, — я освободил место, убрав саквояж. — Когда потеряла сознание?

— Только что. Стояла-стояла и повалилась. Счастье, люди поймали.

— Хорошо. Иди.

Клещ ушёл. Я расстегнул верхние крючки на воротнике женщины.

Я поднёс к её носу склянку с нашатырным спиртом. Она дёрнулась, отвернула голову, потом открыла глаза.

— Что… где я?

— Вы потеряли сознание. По всей видимости, от духоты. Лежите спокойно. Дышите глубоко, насколько можете.

Она вдохнула.

— Хорошо.

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. Взгляд был уже осмысленный, цепкий.

— Вы врач?

— Я тот, кто здесь лечит. Лежите, вам пока рано вставать.

— Я поняла…

— Вам лучше?

— Лучше. — Она все-таки села, не послушалась. — А мой…?

Она запнулась, видимо не зная, как назвать своего спутника.

— Мужчина с бородкой? Не знаю. Вероятно, смотрит бои.

Она усмехнулась.

— Разумеется. Константин Львович предпочтёт зрелище обмороку. Это вполне в его духе. Ничего же особо страшного не случилось. А может, вышел и не видел, что произошло.

Через несколько минут в каморку заглянул тот самый седоватый мужчина. Окинул взглядом помещение, меня, женщину на лавке.

— Лиза, ты в порядке?

— В полном, — сказала она. — Благодаря вот этому молодому человеку.

— Прекрасно, — кивнул мужчина. — Тогда я вернусь в зал. Там очень интересно!

Он ушёл. Женщина проводила его взглядом и тихо рассмеялась.

— Вот и весь Константин Львович Велижанский. Слышали о таком?

Имя мне ничего не говорило, и я покачал головой.

— Художник, — сказала Лиза. — Весьма известный. Академик. Его последнюю выставку вся Москва обсуждала. А теперь он увлёкся боями. Говорит, что хочет написать серию картин о «первобытной мужской силе». — Она произнесла последние слова с иронией.

— И давно он этим увлечён?

— Боями? Третий месяц. А мной — второй год. Хотя «увлечён» — слишком сильное слово для того, что между нами сейчас осталось. Раньше с ним было интересно. Он водил меня на вернисажи, в мастерские, знакомил с художниками, писателями. А теперь… — она повела плечом. — Теперь всё выдохлось. Он ищет вдохновение в кулачных боях, а я сижу рядом и зеваю. Сегодня, как видите, дозевалась до обморока.

Она говорила легко, спокойно. Просто констатировала факт.

— А вы сами чем занимаетесь? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Перевожу. С французского и немецкого. Коммерческие документы, деловую переписку, иногда — литературу. Елизавета Аркадьевна Данилова. — Она протянула руку, и я пожал её.

— Дмитриев Вадим Александрович.

— Дмитриев… — она наклонила голову, и в тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Подождите. Это ведь вы дрались с одним страшным человеком? С перебитым носом? Несколько недель назад? Велижанский рассказывал мне. Восхищался, говорил, «ловкость победила грубую силу» и прочее. Раньше он показывал вашего противника, говорил, что он бил тут всех.

— С Кудряшом. Да.

— Велижанский думал, что он вас убьёт. Он крупнее, злее и двигался как… как хищник. А потом вы его уложили одним ударом. — Она смотрела на меня с неприкрытым любопытством. — И теперь выясняется, что вы ещё и врач. Лечите бойцов. Странное сочетание.

— Почему странное?

— Обычно те, кто лечит, не бьют. А те, кто бьёт, не лечат. Вы — и то и другое. Это необычно. Расскажите о себе.

— Нечего рассказывать. Я медик, практикую здесь, при боях. Обрабатываю раны, ставлю диагнозы, иногда зашиваю.

— А до этого?

— До этого работал у частного доктора. Не сложилось.

Она поняла, что я не хочу вдаваться в подробности, и не стала настаивать. Мне это понравилось. Лиза встала, одёрнула платье, проверила причёску, коснувшись пальцами затылка.

— Мне уже лучше. Благодарю вас, Вадим Александрович.

— Не носите стягивающие вещи, — повторил я. — Всевозможные корсеты. Серьёзно. В следующий раз обморок может случиться на улице, на лестнице. Это опасно.

— Учту, — она кивнула и вышла.

Я вернулся к работе. Полуфинал закончился одним ушибом рёбер, финал — разбитой бровью. Ничего серьёзного. Я накладывал пластыри, мазал зелёнкой, проверял зрачки, слушал дыхание. Обычный вечер.

Публика начала расходиться. Последние зрители потянулись к выходу, натягивая шинели и пальто, поднимая воротники. Я видел, как Велижанский прошёл мимо моей двери — под руку с Лизой, что-то оживлённо рассказывая. Она слушала с вежливой полуулыбкой.

Я закончил осматривать последнего бойца, обработал ему сбитые костяшки зелёнкой и отпустил. Потом начал убирать инструменты, протирать их спиртом, раскладывать по саквояжу.

Стук в дверь.

— Открыто.

Вошёл какой-то парень. В руке он держал конверт — плотный, кремового цвета.

— Тебе велели передать, доктор.

— Кто?

— Барышня. Та, которой дурно было. Сунула мне двугривенный и попросила отнести, когда все уйдут.

Он положил конверт на стол и вышел, не дожидаясь ответа.

Внутри был лист плотной бумаги. Почерк мелкий, аккуратный, с характерным левым наклоном.

«Вадим Александрович, если Вам нечем занять остаток вечера, я буду рада продолжить наш разговор. Гостиница 'Англетер», номер 214.

Е. Д.'

Я прочитал записку дважды. Потом сложил, убрал в карман.

Интересно.

Елизавета Аркадьевна Данилова, несмотря на отношения со скучающим академиком живописи сама решала, с кем проводить вечер и ночь, и почти это не скрывала. Вполне современное поведение. Могу только одобрить.

Хранить верность мне некому. Анна в Италии, на другом конце Европы. Между нами — тысячи вёрст, граница, молчание и полное отсутствие хоть какого-нибудь будущего. Да и о чем вообще можно говорить, о каких отношениях с ней? Я абсолютно и беспросветно свободен.

Я закрыл саквояж, погасил лампу и вышел.

На набережной дул ледяной ветер с Невы. Я поднял воротник пальто и пошёл искать извозчика.

«Англетер» стоял на углу Вознесенского проспекта и Исаакиевской площади — солидное здание с ярко освещённым парадным входом. Швейцар в ливрее с золотыми пуговицами смерил меня оценивающим взглядом — моё скромное пальто и ботинки явно не вписывались в здешнюю публику, но пропустил без вопросов. Я поднялся на второй этаж по широкой лестнице с ковровой дорожкой.

Номер двести четырнадцать. Я постучал.

Дверь открылась сразу, словно Лиза стояла у порога и ждала.

Она успела переодеться. Вместо тёмно-синего платья — лёгкий домашний капот кремового цвета, волосы распущены по плечам. Теперь она выглядела немного иначе. Мягче, естественнее.

— Вы пришли, — сказала она.

— Да…

— Проходите. — Она отступила в сторону. — Я заказала чай. И коньяк, если хотите.

Номер был небольшой. Бархатные портьеры, письменный стол у окна, мягкое кресло, широкая кровать. На столике у окна — поднос с чайником, двумя чашками и коньячными бокалами.

— А Константин Львович? — спросил я, присаживаясь в кресло.

— Уехал в мастерскую. Он будет рисовать до утра. Сегодняшние бои его вдохновили, — она налила чай, протянула мне чашку. — Собственно, именно поэтому я здесь, а не там.

— Вы живёте отдельно от него?

— Мы не живём вместе. Никогда не жили. Я снимаю квартиру на Казанской. Но иногда мне не хочется ехать к себе, и я беру номер. Константин Львович в этом отношении удобен — он щедр и ни о чём не спрашивает. — Она подняла на меня взгляд. — Вас это шокирует?

— Нет.

— Хорошо. — Она села в другое кресло, поджав ноги. — Расскажите мне что-нибудь. Вы были так немногословны. Медик, который дерётся. Я весь вечер думала об этом.

— Что именно вы хотите знать?

— Всё. Как вы здесь оказались. Почему лечите бандитов в портовом складе, а не работаете в больнице. Почему дрались с тем ужасным человеком. Я люблю истории, Вадим Александрович. Особенно странные.

Я отпил чай.

— История простая. Работал у частного доктора. Доктор оказался мерзавцем. Я не стал молчать, и он меня уволил. После этого, скажем так, мне перекрыли дорогу в официальную медицину. Ни больницы, ни курсы, ни экзамены. Подпольные бои — сейчас единственное место, где мои навыки кому-то нужны.

Фамилию доктора я называть не стал от греха подальше. Извекова, такое впечатление, знает почти весь город.

— И вы смирились?

— Нет. Но пока у меня нет другого выхода.

Она долго смотрела на меня, не отводя глаз. Потом поставила чашку на стол, встала и подошла ко мне.

— Вы интересный человек, Вадим Александрович.

Она наклонилась и поцеловала меня. Губы тёплые, мягкие.

Коньяк так и остался нетронутым.

Потом мы лежали в темноте. Свет с Исаакиевской площади пробивался сквозь портьеры и расчерчивал потолок бледными полосами. Лиза лежала на боку, подложив руку под щёку, и смотрела на меня.

— У тебя руки зелёные, — сказала она.

Я посмотрел на свои ладони. Действительно — кончики пальцев и тыльная сторона правой руки были немного покрыты пятнами зеленки, которые не отмылись до конца.

— Профессиональное, — сказал я. — Мажу людей лекарством, и оно попадает на руки.

Она рассмеялась и прижалась лбом к моему плечу.

Я уехал из «Англетера» около четырех часов ночи. Швейцар, дремавший за стойкой, проводил меня сонным кивком. На улице было пусто, холодно и сыро. Мелкий дождь перешёл в мокрый снег, первый в этом году. Извозчиков не было, и я пошёл пешком — вдоль Мойки, мимо тёмных домов и редких газовых фонарей, через мост, через Невский, в сторону Суворовского.