Глава 10

…Он влетел плечом вперед, как таран. Дверь ударила о стену, аж штукатурка посыпалась. Воротник разодран, глаза вылезли из орбит.

— Покайтесь! — заорал он с порога. — Покайтесь, грешники, ибо конец близок! Знаки не врут!

Веденский отшатнулся к окну. Лебедев выругался. Беликов не двинулся с места.

— Тимофей, положи молоток, — сказал он спокойным голосом.

Слесарь не слышал. Он таращился куда-то в угол, и тыкал молотком в воздух.

— Вон они! Вон, лезут! Из преисподней! Слышите, как скребутся?

Глаза у него бегали. Зрачки расширены до краев радужки. Лицо залито потом, на шее вздулись жилы. Классический алкогольный делирий с галлюцинаторным компонентом, только вместо привычных белогорячечных чертей у Тимофея был, судя по всему, апокалипсис.

— Земля налетит на небесную ось! — провозгласил он, подняв молоток, как пророк поднимает посох. — Три дня осталось! Три дня!

Подходить к нему, вооруженному молотком, никто не решался.

Он шагнул к столу Беликова. Тот продолжал сидеть совершенно невозмутимо.

— Тимофей, — повторил Беликов, — положи инструмент.

Слесарь посмотрел на него, и на секунду показалось, что он сейчас послушается. Но тут Тимофей увидел что-то за спиной Беликова, что-то такое, от чего его лицо перекосилось от ужаса.

— А-а-а! Лезут! Лезут сюда!

Он замахнулся молотком. Не на Беликова, а на что-то невидимое за ним, но замах шел через голову старшего врача. Я бросился вперед и перехватил его руку на полпути, затем подножкой сбил его на пол. Молоток откатился в сторону.

Тимофей взвыл и рванулся. Для его телосложения он оказался весьма силен. Я попробовал заломить ему руку за спину, но он вывернулся, ухватил меня за руку и потащил на себя. Мы ударились о стену. С полки упала стеклянная банка и разбилась.

— Покайтесь! Конец света! Три дня! Небесная ось! Диавол идет со своим воинством!

— Держите! — крикнул Беликов и бросился к нам.

За ним на слесаря кинулись и другие. В ординаторскую на шум прибежали еще люди.

Тимофей извивался, выгибая спину, бился затылком об пол. Изо рта летели брызги слюни.

— Тряпки! Полотенца! Что угодно! — крикнул Беликов.

Кто-то принес полотенца. Одним мы стянули Тимофею руки за спиной, другим примотали щиколотки.

— Грядет! Грядет суд Божий! Огонь и сера! — хрипел он с пола, вращая глазами.

— Ну, хватит, Тимофей, — буркнул Мохов, вытирая руки о фартук.

Лебедев выпрямился и потрогал колено, куда его лягнул слесарь.

— Крепок, скотина. Чем он напился?

— Черт его знает, — ответил Мохов. — Нашел что-то. Было бы желание, а возможности появятся.

Тимофей лежал на полу, мокрый, красный, связанный, и продолжал бормотать про конец света, диавола и небесную ось.

Беликов поправил очки, осмотрел кабинет. Стол перевернут, банка разбита, на полу лужа чего-то темного. Он поморщился.

— В подвал его, — распорядился Беликов. — На лавку. И привяжите к ней.

Мохов с Трофимовым подняли слесаря за плечи. Лебедев и Климов взяли за ноги. Тимофей обвис, но не замолчал.

— Антихрист грядет! Земля расколется вдребезги напополам!

— Ага, расколется, — мрачно согласился Трофимов. — Прямо по твоей голове.

Его понесли по коридору. Тимофей выгибался на руках у носильщиков, как не знаю кто. По лестнице спускали осторожно. Внизу, в подвальном коридоре, нашлась широкая деревянная лавка у стены.

Слесаря уложили на спину и примотали к лавке. Тимофей уже не кричал, а бормотал, монотонно, без пауз. Глаза были открыты и смотрели в потолок, но явно не видели его.

При остром психозе с двигательным возбуждением полагалось ввести нейролептик. Галоперидол, аминазин, на худой конец диазепам. Любой из этих препаратов погасил бы агрессию за минуты. Но ни одного из них еще не существовало и не будет существовать еще полвека.

Беликов, шедший с нами, стоял над слесарем, скрестив руки, как верховный судья.

— Ну, Тимофей, — сказал он холодно, — сейчас я тебе покажу, как пить на рабочем месте. Трофимов, сходите в нашу аптеку. Скажите Ивану Павловичу, что мне нужен апоморфин, солянокислый, одна десятая грана подкожно. Он знает. И шприц принесите.

Трофимов кивнул и быстро ушел.

Апоморфин. Излюбленное средство тогдашних психиатров при буйных припадках. Препарат не был собственно седативным. Он действовал иначе, грубее и проще. Апоморфин, введенный подкожно, вызывал мгновенную, неудержимую, мучительную рвоту. Организм, захваченный рвотным рефлексом, переключался целиком. Мозгу становилось не до галлюцинаций, не до бреда, не до конца света. Вегетативная буря гасила психоз, как бочка воды гасит костер. Метод на первый взгляд варварский, но в условиях, когда психофармакологии не существовало, он работал.

— Таз, — приказал Беликов.

Гаврила, топтавшийся у двери, молча принес эмалированный таз и поставил его рядом с лавкой. Тимофей повернул голову на звук и снова забормотал:

— Темное воинство идет… по стенам… по потолку…

Потом взглянул на меня и коротко потребовал:

— Изыди!

Я не послушался.

Вернулся Трофимов со шприцем в металлическом лотке. Беликов закатал слесарю рукав, уколол, медленно нажал поршень и отступил.

Ждать пришлось недолго. Минуты через три Тимофей икнул. Потом побледнел. Потом его лицо приобрело зеленоватый оттенок.

— Поверните его набок, — приказал Беликов.

Лебедев и Мохов перевалили связанного слесаря на бок, подставив таз. Тимофея вывернуло. Не один раз и не два. Рвота шла волнами, жестокая, спазматическая, выворачивающая наизнанку. Слесарь стонал между приступами. Ни о каком конце света он уже не вспоминал.

Через несколько все кончилось. Тимофей обмяк на лавке. Дыхание его стало ровным и глубоким. Глаза закрылись.

Я наклонился и приподнял ему веко. Зрачок сузился, но на свет не реагировал. Рефлекс отсутствовал. Так называемый терминальный сон. Не обычная дремота, не забытье, а глубочайшее отключение нервной системы. Его можно было бить по щекам, кричать в ухо, светить в глаза. Он не проснется. Двенадцать, может, шестнадцать часов он проведет в этом состоянии, пока организм не восстановится.

Беликов проверил пульс, расстегнул слесарю ворот. Выпрямился.

— Оставьте его привязанным, — распорядился он. — И найдите кого-нибудь подежурить у двери. Если его снова начнет рвать, а он лежит на спине без сознания, захлебнется. Переворачивать на бок, следить за дыханием. Ясно?

— Я пошлю Анфису, — сказала Дарья Егоровна, появившаяся в дверях.

— Хорошо. Пусть не отходит. Жалко все-таки человека. Он хороший, когда трезвый.

Врачи потянулись наверх. Подвал опустел, остался только Тимофей, лежащий на боку на широкой лавке, и его ровное, тяжелое дыхание.

В ординаторской уже убрали и вымыли пол. Беликов сел за стол, снял очки, протер их и водрузил обратно на нос.

— Ну, господа, — сказал он. — С трубкой мы, кажется, попали в затруднение. Наш мастер будет спать до завтрашнего вечера.

— Александр Павлович, — сказал я. — Трубку я сделаю сам. Там ничего сложного. Мне нужна резиновая трубка подходящего диаметра, каучуковый клей и кусок роговой пластинки. Все это можно купить в любой лавке.

Беликов посмотрел на меня поверх очков.

— Вы еще и слесарничаете?

— Там не нужен слесарь. Нужен перочинный нож и спиртовка.

Он помолчал.

— Хорошо. Вот, возьмите, — он достал из жилетного кармана серебряный рубль и положил на стол. — Хватит?

— С избытком.

— Тогда идите.

На Литейном я нашел лавку с вывеской «Резиновые и гуттаперчевые изделия». На полках лежали товары Российско-Американской резиновой мануфактуры, того самого «Треугольника», чьи галоши носил весь Петербург. Здесь продавали все, от грелок до хирургических дренажей.

Приказчик, молодой парень в жилетке, выслушал мой заказ без удивления. Будто за таким приходили десятки человек в день.

— Трубку резиновую, говорите? Какой диаметр?

— Внутренний около десяти миллиметров. Наружный пятнадцать, не больше.

— Имеется. Сколько?

— Пол-аршина.

— Сейчас.

Парень ушел и через полминуты вернулся с трубкой в руке. Она была темно-коричневая, эластичная, с гладкой внутренней поверхностью. Стенки достаточно толстые, чтобы не спадаться при изгибе, но достаточно мягкие, чтобы не повредить слизистую. Годится.

— Еще каучуковый клей. Флакон.

— Пятнадцать копеек.

— И роговую пластинку. Есть у вас?

Приказчик порылся под прилавком и вытащил плоский кусок темного рога, гладко отполированный с одной стороны.

— Это для чего вам?

— Для медицинского прибора.

Он явно удивился, но спрашивать не стал. Я расплатился и завернул все в оберточную бумагу.

Я пошел в мастерскую Тимофея. Маленькая каморка, заваленная инструментами, обрезками труб и железными заготовками. На верстаке стояла спиртовка, рядом лежали тиски, напильники, кусачки. Все было засыпано металлической стружкой. На полу под верстаком обнаружилась пустая бутылка.

Я зажег спиртовку и взялся за дело.

Принцип был простой. Воздуховод для экстренной вентиляции должен обеспечить проходимость дыхательных путей при запрокинутой голове. Трубка должна пройти между зубами, обогнуть корень языка и упереться задним концом в гортаноглотку, не проскочив в пищевод. S-образный изгиб повторяет анатомию ротовой полости и глотки. Фланец по центру фиксирует трубку между губами и не дает ей провалиться внутрь.

Сначала трубка. Я отрезал кусок в двадцать сантиметров. Поднес середину к пламени спиртовки, медленно вращая, чтобы резина прогрелась равномерно. Через полминуты она размягчилась. Я согнул ее в S-образную форму, проксимальный изгиб вверх, дистальный вниз, выдерживая плавные радиусы, чтобы не пережать просвет. Зафиксировал форму, прижав трубку к холодному железному бруску на верстаке. Резина остыла и запомнила изгиб.

Проверил. Продул. Воздух проходил свободно. Хорошо.

Теперь фланец. Я взял роговую пластинку и перочинным ножом наметил контур: овал размером примерно шесть на четыре сантиметра. Рог резался тяжело, но нож был хороший. Через несколько минут я выпилил овальный щиток и обработал края напильником, сгладив все острые кромки. В центре щитка просверлил отверстие ручным сверлом, подогнав диаметр точно под наружный размер трубки. Насадил фланец на середину трубки, в точку перегиба. Он сел плотно. Промазал стык каучуковым клеем, дав ему затечь в щель между рогом и резиной. Через десять минут клей схватился.

Готово. В руках у меня лежала S-образная резиновая трубка с овальным щитком по центру. Ротоглоточный воздуховод. Простейшее устройство. Дешево и полчаса работы. Штука, которая могла спасти жизнь задыхающемуся.

Я поднялся в ординаторскую. Все были на месте. Даже Беликов.

— Готово, — сказал я и положил трубку на стол.

Лебедев отложил перо и взял ее в руки. Повертел. Посмотрел в просвет.

— Своеобразно выглядит, — сказал он.

— Она не для красоты. Представьте, что у пациента остановка дыхания, — начал я. — Он без сознания. Язык запал, перекрыл гортань. Первое, что вы делаете, это запрокидываете голову и выдвигаете нижнюю челюсть. Но допустим, этого недостаточно. Или вам нужно освободить обе руки. Тогда берете трубку вот так.

Я взял воздуховод за фланец.

— Вводите в рот изгибом вверх, к нёбу. Продвигаете до середины языка. Потом поворачиваете на сто восемьдесят градусов, так, чтобы дистальный конец скользнул за корень языка вниз, в гортаноглотку. Фланец упирается в губы и зубы, он не даст трубке провалиться. Все. Дыхательные пути открыты. Воздух проходит свободно, язык отжат книзу и не может перекрыть просвет.

Лебедев посмотрел на трубку, потом на меня.

— А потом?

— Потом вы дышите за пациента. Через эту же трубку. Вдуваете воздух ему в легкие. Фланец обеспечивает плотное прилегание к губам, утечка минимальна. Шестнадцати процентов кислорода в выдыхаемом воздухе достаточно, чтобы поддержать жизнь.

— Рот в рот, — констатировал Беликов. — Через трубку.

— Именно.

— Хм. — Он взял трубку, повертел и положил на стол. — Скажу так: мысль здравая, исполнение грубое.

— Это прототип, — сказал я. — Для демонстрации. Если идея получит одобрение, можно заказать у настоящего мастера. Из вулканизированной резины, с отлитым фланцем. С украшениями даже, черт побери. Сделать набор из трех размеров, для взрослых и детей.

— Ну что, годится для доклада? — оглядел всех Беликов.

— Годится, — подтвердил Лебедев.

Беликов повернулся к Веденскому.

— Борис Михайлович. Статью нужно писать немедленно. Метод восстановления дыхательных путей с помощью ротоглоточного воздуховода. Описание приема, описание инструмента, показания к применению. Язык строгий, без лишних слов. Дмитриев вам сообщит клиническую часть, вы ему помогаете и оформляете как положено. И как можно быстрее, не затягивать.

И добавил:

— Ох и набросятся на нас при демонстрации…

Веденский кивнул.

— Точно, набросятся… Будет драка.

Больше в тот день ничего примечательного не случилось. Веденский сел и скрипел пером, набрасывая черновик статьи.

Вечером я ушел домой.

На следующий день, подходя к воротам лечебницы, я увидел Тимофея. Слесарь медленно брел вдоль забора по булыжному двору, опустив голову.

В ординаторской Лебедев показал его через окно.

— Ходит, — сказал он, кивнув на Тимофея. — Туда-сюда, туда-сюда. Как маятник.

— Стыдно ему, — заметил Кулагин.

— Ничего не помнит, — сказал Лебедев. — Такой сон стирает все начисто. Он проснулся утром и не понимал, почему лежит связанный в подвале. Но у нас есть кому рассказать. В подробностях.

— Да, таких у нас много, — согласился Кулагин.

Веденский тоже подошел к окну.

— Жалко мужика, — сказал он. — У него ведь золотые руки. Любую железку починит. Зимой, когда трубу в бараке разорвало, он за два часа все сделал. А я думал, что все менять придется.

— Еще бы не пил, — буркнул Лебедев.

— Не будет он не пить, — сказал Веденский. — Уже все, ничего не изменишь. И пьет, что подешевле. Он человек, в общем-то, тихий, когда трезвый. Даже начитанный по-своему. Книжки какие-то мистические любит.

Я посмотрел в окно. Тимофей снова дошел до сарая и остановился.

Человек впечатлительный. Суеверный. Верит в чертей и конец света. Вчера кричал про бесов и черт знает что еще.

Есть идея.

Лечение алкоголизма гипнотическим внушением в те времена не была шарлатанством или знахарством. Это была официальная, признанная наука. Сам Бехтерев в Петербурге применял гипноз при алкогольной зависимости. Токарский в Москве читал лекции о суггестивной терапии. Форель в Цюрихе публиковал результаты. Метод назывался «рациональная терапия», или «гипнотическое внушение», и его считали передовым краем психиатрии. Суть была проста: в состоянии измененного сознания пациент воспринимает команды врача напрямую, минуя критическое мышление. Внушение формирует стойкую ассоциацию между алкоголем и физическим страданием. У впечатлительных натур эффект… ээээ… особенно эффективен!

Тимофей, судя по всему, подходящий кандидат. Впечатлительный, эмоциональный, суеверный. Без образования, но читает. Верящий в потусторонние силы. Такие люди входят в транс легче других.

Беликова я нашел в его кабинете.

— Александр Павлович. Разрешите.

— Слушаю.

— Я хочу попробовать вылечить Тимофея от пьянства. Гипнотическим внушением.

Перо остановилось. Беликов поднял голову и посмотрел на меня поверх очков. Несколько секунд молчал.

— Интересно, — сказал он. Хотя и довольно скептически.

— Да. По методу Бехтерева. Аффективное внушение в состоянии бодрствования. Для впечатлительных пациентов это работает. Я не гипнотизер, но пробовал пару раз, и вроде получалось. Метод несложный. У Тимофея высокая внушаемость, он суеверен. Если еще и поймать момент, вроде сегодня, когда ему стыдно, можно закрепить отвращение к алкоголю.

Беликов снял очки, протер их, снова надел. Думает, стало быть. Взвешивает «за» и «против».

— А если не сработает?

— Тогда ничего не изменится. Он будет пить, как и прежде. Хуже не будет.

— Резонно. — Беликов побарабанил пальцами по столу. — Хорошо. Действуйте.

Я кивнул и вышел.

Сначала мне нужен был хлорэтил. Зайцев, покрутив головой, принес ампулу, когда я сказал, зачем она нужна. Хлорэтил применялся в больнице как местный анестетик: при распылении на кожу он мгновенно замораживал ткани. Стеклянная ампула с длинным узким горлышком, удобная для точного распыления. Я положил ее в карман.

Тимофей по-прежнему бродил по двору. Я подошел к нему. Он вздрогнул и поднял голову. Лицо серое, под глазами мешки, губы обветренные.

— Тимофей, — сказал я. — Пойдем со мной. Доктор Беликов велел тебя осмотреть.

Он не спросил, что за такой осмотр и не удивился. Кивнул и пошел за мной, покорный и подавленный.

Мы спустились в подвал, в нем хранилось всякое барахло. Я поставил посередине табурет.

Свет — керосиновая лампа. Пламя горело ровно, желтым кругом, бросая на стены длинные тени. В полуподвале стало темно и тесно. Очень антуражно, хотя для научного гипноза совсем необязательно. Но для нашего слесаря обстановка имела значение. Полутьма, тишина, единственный источник света. Все это работало на одну задачу: снять критическое восприятие, открыть дорогу к подсознанию.

— Садись, — сказал я, указав на табурет.

Тимофей сел. Руки положил на колени. Пальцы дрожали мелкой дрожью, алкогольный тремор еще не прошел.

— Что это такое? — испуганно спросил он. — Зачем?

— Тимофей, — не ответил я. Голос понизил на полтона, замедлил темп, растягивая паузы между словами. — Смотри на меня.

Он поднял глаза. Я встретил его взгляд.

Фасцинация. Неподвижный, немигающий взгляд врача, направленный прямо в зрачки пациента. Прием старый, как сама медицина. Бехтерев использовал его в каждом сеансе. Смысл не в мистике, а в физиологии: длительная фиксация взгляда на неподвижной точке утомляет глазные мышцы и вводит мозг в состояние повышенной внушаемости. Ну и плюс авторитет врача действует. Меня тут сейчас немного побаивались, после того, как выяснилось, что я не так прост.

Тимофей попытался отвести глаза. Я чуть наклонился вперед.

— Смотри на меня, — повторил я тихо. — Не отводи глаз.

Он замер. Губы приоткрылись. Зрачки расширились в полутьме.

— Помнишь, что вчера было?

Он дернулся.

— Рассказали… — хрипло выдавил он.

— Тебе рассказали. А я видел. Я был рядом. Ты вбежал в кабинет с молотком. Кричал про бесов. Бросался на людей. Тебя с горем пополам связали и унесли в подвал. Ты бился на лавке, как припадочный.

Тимофей побледнел.

— Я… я не хотел…

— Ты не хотел. Но бес, который в тебя вселился, хотел. — Я не мигал. Голос был тяжелый и медленный, как удары колокола. — Ты знаешь, что такое алкогольный бес, Тимофей?

Он кивнул.

— Это тварь, которая живет в бутылке. В каждой бутылке. Она ждет. Стоит тебе сделать глоток, и она вползает внутрь. Сначала маленькая, незаметная. Потом растет. Питается тобой. Ест твой разум. И вчера она тебя сожрала целиком.

Слесарь сидел неподвижно, как приколоченный к табурету.

Все, транс. Не глубокий, не сомнамбулический. Легкий транс повышенной внушаемости, при котором мышление подавлено, а все сказанное врачом воспринимается как абсолютная истина. Думаю, этого будет достаточно. В народных поверьях про алкогольного беса вроде ничего не говорилось, ну да неважно. В глубине души он понимал, что я говорю иносказательно, ну и пусть.

— Еще один глоток, — продолжал я, — и бес вернется. Только теперь он будет сильнее. В следующий раз тебя не свяжут. В следующий раз ты так просто не отделаешься. Будет гораздо хуже. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — прошептал он сдавленным голосом.

— Хорошо. Сейчас я ставлю на тебя печать. Она закроет дорогу бесу. Если ты попытаешься выпить, печать не пустит. Горло перехватит, дышать не сможешь, кровь в жилах закипит. Понял?

— Понял.

— Не слышу.

— Понял! — ответил он громче и с испугом.

Я встал и положил обе ладони ему на голову. Тимофей вздрогнул, но не шевельнулся. Я медленно передвинул руки на лицо и взял его голову в ладони. Большие пальцы легли на надбровные дуги, точно на точки выхода первой ветви тройничного нерва. Нажал. Сильно.

Тимофей застонал сквозь зубы. Боль от давления на тройничный нерв резкая, пронзительная, она бьет в глаза, в виски, в затылок одновременно. Терпеть ее тяжко. Но деваться некуда.

— Не двигайся! — скомандовал я. — Открой рот!

Он открыл. Челюсть тряслась.

Я вынул из кармана ампулу хлорэтила, сломал носик, и ледяной «спрей» ударил нашего слесаря в рот. Эффект был мгновенный. Слизистая онемела, холод обжег гортань. Тимофей дернулся, закашлял.

— Запечатано! — рявкнул я прямо ему в ухо, не отпуская голову. — Печать стоит! Выпьешь каплю водки, каплю денатурата, каплю любой дряни, горло перехватит! Дышать не сможешь! Кровь закипит! Слышишь меня?

Тимофей хватал ртом воздух, глаза зажмурены, по щекам текли слезы. Горло его еще было онемевшим от хлорэтила, и он чувствовал именно то, о чем я говорил — спазм, невозможность нормально вдохнуть.

Физический якорь. Тело запомнило ощущение и связало его с моими словами. Теперь при любой попытке выпить мозг воспроизведет этот спазм рефлекторно.

Я отпустил его голову и отступил.

— Дыши. Спокойно. Дыши.

Тимофей дышал тяжело. Через минуту онемение прошло, горло отпустило. Он сглотнул раз, другой. Открыл глаза.

— Все, — сказал я ровным голосом. — Печать стоит.

— Господи… Господи, клянусь, больше не притронусь! К бутылке не притронусь! Ни капли! Ни единой капли!

— Все, закончили. Иди работать.

Он поднялся. Вытер лицо рукавом. Постоял, пошатываясь. Потом выпрямился, посмотрел на меня долгим тревожным взглядом и молча вышел из подвала.

Короче, я приобрел репутацию колдуна. Свои плюсы и свои минусы.