Глава 2

Зал выглядел точно так же, как в прошлый раз. Те же портреты Пирогова и Боткина, то же зеленое сукно, те же пять кресел за длинным столом. Три стула напротив, на расстоянии, рассчитанном, видимо, для максимального дискомфорта гостей. Ничего не изменилось, кроме одного: в этот раз нас пригласили не для спора, а для заслушивания вердикта. Практически судебного.

Беликов сел первым, расправил полы сюртука и положил руки на колени. Со стороны можно было подумать, что он на воскресной литургии. Веденский устроился рядом, посередине, бледный, с поджатыми губами. Я скромно занял крайний слева стул.

Члены комиссии входили по одному. Первым появился Тихвинский. Он кивнул нам и сел на свое место с краю, как в прошлый раз. За ним Орлов, привычно крутя в пальцах карандаш. На нас он не посмотрел. Щеглов протиснулся бочком к своему креслу, тяжело опустился и сразу откинулся на спинку. Фон Зандер прошагал к столу, как на плац, и сел, выпрямив спину. Последним, как капитан корабля, явился Савельев в вицмундире с орденами и с кожаной папкой в руках. Секретарь комиссии, молодой человек с жидкими усиками, уже сидел за отдельным столиком и раскладывал чистые бумаги.

Савельев положил папку на сукно, раскрыл ее и достал лист с напечатанным текстом. Оглядел зал (то есть нас троих). Смиренно ожидающих своей участи (обманываю, не смиренно).

— Прошу внимания, господа.

Пауза. Савельев надел очки и взял лист обеими руками.

— Резолюция специальной комиссии Санкт-Петербургского Хирургического общества.

Веденский рядом со мной перестал дышать. Замер так, что я мог бы посчитать ему пульс по бьющейся жилке на виске, не прикасаясь к запястью.

— Заслушав доклад врачей Тверской городской лечебницы, изучив представленные протоколы клинических наблюдений и результаты анатомических исследований, проведенных членом комиссии прозектором Тихвинским, — Савельев читал спокойно, без выражения, как обычную казенную бумагу.

— Комиссия постановляет: метод искусственного поддержания дыхания посредством запрокидывания головы, выведения нижней челюсти и прямой инсуффляции воздуха через изогнутую ротовую трубку, признать физиологически обоснованным.

Я не пошевелился. Это что такое я услышал? Признать физиологически обоснованным. Победа?

Савельев взял другой лист.

— Рекомендовать означенный метод к применению в госпитальной и земской практике в качестве ultima ratio, то есть крайнего средства при полной остановке дыхания, когда обычные методы рефлекторного воздействия не дают результата. Протокол заседания подлежит публикации в ближайшем номере журнала «Русский врач».

Щеглов шевельнулся на стуле. Фон Зандер сидел, как чугунный столб.

— Решение принято большинством голосов, — закончил Савельев. Снял очки, сложил их и убрал обратно в карман. Посмотрел на нас.

— Это все, господа. Документ с печатями общества вы сможете забрать в канцелярии.

Тишина. Секретарь скрипел пером.

Савельев помолчал еще секунду, потом позволил себе что-то вроде улыбки. Слегка одобрительной. Так экзаменатор смотрит на студента, который все-таки сдал трудный билет. То ли так положено, то ли действительно искренне.

— Поздравляю вас, коллеги. Ваша трубка официально признана медициной.

Беликов встал и наклонил голову.

— Благодарю вас, Семен Аркадьевич. Это высокая честь для нашей лечебницы и для всех нас.

— Не спешите благодарить, — Савельев положил лист обратно в папку. — Потрудитесь теперь написать подробное руководство по ее применению. Инструкцию для земских фельдшеров. С картинками, если угодно. Чтобы каждый уездный врач понимал, с какой силой вдувать и как далеко запрокидывать голову. Вы же сами утверждаете, что метод прост, так извольте описать его так, чтобы и деревенский фельдшер не порвал пациенту легкие и не засунул трубку пострадавшему до желудка. Иначе нам всем будут задавать неудобные вопросы.

— Мы напишем руководство в кратчайшие сроки, — заверил Беликов.

— Лучше не быстрее, а правильнее и проще, — поправил Савельев. — Скверное руководство хуже никакого. Спешка не должна погубить хорошее начинание.

Фон Зандер откашлялся. Негромко, но внушительно и символично. Молчал бы ты, но нет.

— Семен Аркадьевич.

Савельев повернулся к нему.

— Я прошу секретаря занести в журнал, — голос фон Зандера звучал сухо, каждое слово отделено от следующего, как будто он диктовал телеграмму. На нас он не смотрел, только на председателя. — Мое особое мнение приложено к протоколу. Я по-прежнему считаю метод доктора Веденского потенциально травматичным вмешательством. И я снимаю с себя всякую ответственность за последствия его применения в земской и иной практике.

Савельев кивнул.

— Ваше особое мнение уже подшито к делу, Виктор Карлович. Секретарь все зафиксировал. Есть ли еще замечания?

Орлов перестал крутить карандаш и слегка раскрыл рот, словно собирался что-то сказать. Потом передумал и снова принялся крутить.

Зато высказался Щеглов.

— Я присоединяюсь к выступлению профессора фон Зандера. Также прошу приложить мое особое мнение.

— Оно уже приложено, — ответил Савельев. — Господа, если замечаний по существу нет, заседание объявляю закрытым.

Тихвинский встал первым. Обошел стол и подошел к нам.

— Ну вот, господа.

Он пожал руку Беликову, потом Веденскому и мне.

— Ваш метод будет спасать жизни. Не сомневаюсь.

Я поблагодарил его. Тихвинский спокойно кивнул и вышел.

Фон Зандер прошел мимо, не удостоив нас взглядом. Щеглов тоже. Орлов замешкался у двери, обернулся, пожал плечами. Я так и не понял, что означал этот жест. Согласие, несогласие, безразличие. Впрочем, неважно. Он, получается, все-таки проголосовал за нас, несмотря на жуткую критику на первом заседании. То ли «Листок» повлиял, то ли новая и так горячо любимая им статистика.

Мы остались втроем. Секретарь собрал бумаги и тоже ушел.

Веденский выдохнул. Наверное, впервые за последние минут десять.

— Александр Павлович. Это ведь все? Окончательно? Даже не верится.

Беликов застегнул пуговицу сюртука.

— Окончательно, Борис Михайлович. Резолюция подписана, печать будет завтра. Особые мнения Зандера и Щеглова ничего не сделают. Три голоса из пяти — за нас.

— Хм, а Орлов?

— Орлов проголосовал за, — сказал Беликов. — Иначе б особое мнение высказывал Тихвинский, но от него нам не было бы никакой пользы.

В общем, метод признан. Трубка официально существует.

Как говорится, ура. Лед тронулся, господа присяжные заседатели.

Мы вышли в коридор. Каменный коридор гулко отзывался на каждый шаг.

На лестнице Беликов остановился.

— Господа, я предлагаю заехать в лечебницу за Лебедевым и Кулагиным. А потом отметить в подобающей обстановке. У Палкина. Я угощаю.

Палкин! Знаменитый ресторан на Невском. Там обедали профессора, чиновники и биржевые маклеры.

— Александр Павлович, — начал я, но Беликов поднял руку.

— Не спорьте, Вадим Александрович. Сегодня я имею право на расточительность. У меня жалование больше, чем у вас.

Извозчик довез нас до Тверской за двадцать минут. Лебедев нашелся в перевязочной, где заканчивал перевязку старику с трофической язвой голени. Когда Веденский сообщил ему новость, Лебедев распрямился и хмыкнул.

— Ну наконец-то. А я думал, эти старые хрычи нас до Рождества промаринуют, а потом еще и откажут.

Кулагин был в палатах. Он выслушал Веденского и негромко зааплодировал.

Впятером в один экипаж мы решили не влезать и взяли второго извозчика. Лебедев, Кулагин и Веденский сели в первый, мы с Беликовым во второй. Беликов молчал почти всю дорогу. Только у Литейного сказал:

— Вы понимаете, Вадим Александрович, что теперь для вас все переменится?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Метод признан. Завтра начнется рутинная работа: руководство, патент, заказ на производство трубок. Это ваши деньги. Реальные деньги.

— Вы получили охранное свидетельство, — продолжал Беликов. — Каждая больница, каждая земская лечебница, каждый военный лазарет, которым понадобится трубка, заплатит за право ее производить. Или купит готовую. В масштабах империи это весьма значительные суммы.

— Если армия примет…

— Армия, — Беликов помолчал. — На фронте гибнут люди. Многие из них задыхаются прежде, чем их довозят до лазарета. Если военно-медицинское управление внедрит метод и закажет партию трубок, ваше материальное положение изменится радикально.

Я промолчал.

— Впрочем, об этом завтра. Сегодня мы празднуем.

Ресторан Палкина занимал первый этаж массивного здания на углу Невского. Зеркальные окна, швейцар в ливрее, лестница с ковровой дорожкой. Мы вошли впятером и выглядели, надо полагать, не слишком представительно. Метрдотель оценивающе окинул нас взглядом, но Беликов назвал свою фамилию, и нас провели к столу у окна.

Зал был просторный, с высокими потолками и тяжелыми люстрами. Белые скатерти, серебро, хрусталь. За соседними столами сидели люди в дорогих костюмах. Какой-то генерал, судя по возрасту, в отставке, ужинал с дамой, похожей на балерину. Двое биржевиков спорили над бумагами. Бедняги. Поесть даже некогда.

Лебедев сел, осмотрелся и тихонько присвистнул.

— Александр Павлович, вы нас решили разорить?

— Тогда уж себя, — поправил Беликов. — Вас я решил накормить.

Официант принес меню. Беликов заказал за всех, не спрашивая. Суп из раков, стерлядь, телячьи котлеты, бутылку бургундского и графин водки. Когда официант ушел, Беликов снял очки, протер их салфеткой и водрузил обратно на нос.

— Ну-с, господа. За что пьем?

— За комиссию. За то, что здравый смысл, чтоб его, все-таки существует, — ответил Лебедев.

Мы выпили. Лебедев крякнул, закусил корнишоном и откинулся на спинку стула.

— Расскажите наконец, как оно прошло. Подробности.

Веденский рассказал. Про резолюцию, про Савельева, про особое мнение фон Зандера. Лебедев слушал, кивал и мрачнел.

— Зандер, значит. Приложил мнение. И Щеглов.

— Тоже, — сказал Веденский.

— Сволочи. Трое спасенных, собака на кафедре, анатомические опыты Тихвинского, а им все мало. Фельдшеры порвут легкие, фельдшеры порвут легкие. Да плевать Зандеру на фельдшеров, он свою репутацию бережет.

Принесли суп. Горячий, с крупными раковыми шейками. Кулагин, который за все время произнес максимум два слова, осторожно попробовал и заработал ложкой.

Я повернулся к Беликову.

— Александр Павлович, не дает покоя один вопрос.

— Внимательно слушаю.

— Орлов. На первом заседании он требовал сотни экспериментов и контрольные группы. Назвал все наши результаты казуистикой. А сегодня проголосовал за. Что произошло?

Беликов положил вилку.

— Вы хотите спросить, повлияла ли статья в «Петербургском листке»?

— Да.

— Повлияла. Конечно, повлияла. Газета обвинила комиссию в том, что академические чиновники мешают спасать людей. Для Савельева это был удар. Он человек тщеславный и болезненно относится к общественному мнению.

— То есть решение приняли под давлением прессы?

Беликов покачал головой.

— Не только. Статья была поводом, не причиной. Вы плохо знаете академическую кухню. Савельев от самого начала склонялся к одобрению. Он не глупый человек, он видел, что метод работает. Но ему нужно было прикрытие. Аргумент, которым он мог бы объяснить свой голос перед фон Зандером и Щегловым. Газетная шумиха дала ему этот аргумент. Не утвердим метод, и пресса нас сожрет. По крайней мере, попытается. Это не трусость, а практичность. Савельев не хотел подставляться.

— А Орлов?

— Орлов молод. Его карьера зависит от Савельева. Когда председатель определился, Орлов определился следом. Никакого секрета.

Я вспомнил, как Орлов пожал плечами у двери. Теперь этот жест стал понятнее. Не согласие, не несогласие. Конформизм.

— Тихвинский голосовал бы за в любом случае, — добавил Беликов. — Он честный ученый. Проверил на трупах, убедился, понял. Остальные голосовали за свои интересы. Так устроена наука!

Застолье продолжилось. Лебедев раскраснелся и стал рассказывать, как его знакомого когда-то провалили на защите диссертации из-за склоки между оппонентами.

Лебедев разлил остатки графина, посмотрел на свет через пустой хрусталь и поставил его на стол.

— А я ведь не верил, — сказал он вдруг. — Не верил, что утвердят. Думал, Зандер задавит.

— Зандер и давил, — ответил Веденский.

— Нет, я другое имею в виду. Когда мы только начинали, когда вы, Вадим Александрович, показали этот фокус с языком у нас в приемном, я подумал: ну, любопытно. Но чтобы это дошло до Хирургического общества и там получило печать, нет, не верил.

Кулагин кивнул.

— Я тоже. Думал, мы пошумим и все затихнет. Как обычно.

— Как обычно, — повторил Лебедев и усмехнулся. — Знаете, сколько хороших идей так и умерло в провинциальных лечебницах? Я десять лет отработал земским хирургом, прежде чем перебрался в Петербург. Насмотрелся. Какой-нибудь толковый лекарь придумает способ наложения шины, отправит описание в журнал, а ему ответят, что рукопись не соответствует требованиям. И все. Шина так и останется в одном уезде.

— Нам повезло, — сказал Беликов.

— Да, — согласился Лебедев и посмотрел на меня. — Не знаю, откуда вы, Вадим Александрович, берете свои идеи. Иногда мне кажется, что вы знаете что-то такое, чего остальные пока не знают. Но спрашивать не буду.

Я промолчал.

Беликов снял очки и протер их второй раз за вечер.

— Вы правы, нам повезло. Статья в «Петербургском листке» сыграла свою роль, тут нечего скрывать. Но главное другое. Главное, что метод работает. Три человека живы, которые были бы мертвы. Это факт, и даже фон Зандер не смог его опровергнуть. Он мог только приложить свое мнение и умыть руки.

— Руки он умыл, — согласился Лебедев. — Как Пилат.

Веденский засмеялся.

Около десяти Беликов попросил счет. Когда официант принес серебряный поднос с листком, Лебедев потянулся к бумажнику.

— Даже не думайте, — Беликов положил на поднос деньги.

Мы вышли на Невский. Было холодно, но сухо. Фонари горели вдоль проспекта, выхватывая из темноты витрины магазинов и силуэты прохожих.

— Завтра не опаздывать, господа, — сказал Беликов. — Работы не убавилось.

Веденский, Лебедев и Кулагин поймали извозчика. Беликов тоже уехал. Я остался один.

Можно было доехать. Двадцать копеек до Суворовского, и скоро я бы лежал в кровати.

Но хотелось пройтись. Подышать, прогуляться.

Я пошел пешком. Проспект в этот час еще жил. Публика выходила из ресторанов и театров. Дамы в мехах, мужчины в цилиндрах. Катились экипажи. Вывески магазинов светились электричеством. Городовой стоял на углу, скучая. В витрине ювелирного лежало множество часов с золотой цепочкой. В соседнем окне стояли манекены в шубах. Дальше книжная лавка, уже закрытая, но в окне видны стопки томов и плакат с надписью «Новинки сезона».

Прошел мимо Елисеевского. За стеклом горели люстры, у стойки толпились покупатели. Купить бы чего-нибудь. Сыра хорошего, колбасы. Или фруктов. Ананасы стоили рубль двадцать. Раньше я бы прошел мимо, не задерживаясь. Сейчас задержался.

Нет. Не сегодня. Не стоит тратить деньги, которых еще нет.

Я свернул на Садовую, уходя от ярких огней Невского.

Странное чувство. Иду, руки в карманах, и мне некуда торопиться. Не от кого прятаться, не от чего бежать. Завтра забрать документ с печатями. Потом руководство. Потом патент заработает. Потом, может быть, армия.

Неужели действительно жизнь начинает налаживаться.

Ну не сглазь, Вадим Александрович. Не сглазь.

С Садовой я вышел на Моховую, а оттуда свернул на Кирочную. Здесь людей стало меньше. Несколько извозчиков дремали на козлах, лошади переступали с ноги на ногу. Тут уже тихо, только из окна второго этажа какого-то дома доносилась фортепианная музыка. Кто-то играл Шопена. Плохо играл, с ошибками, но упрямо.

Через Таврическую вышел к Суворовскому. Здесь было темнее, фонари стояли реже. Доходные дома по обеим сторонам, подворотни, арки. Знакомые места. Пять минут до дома.

На Суворовском за спиной послышались шаги. Быстрые, неровные. Кто-то шел следом, стараясь держаться у стены. Плохо старался. Подошвы шлепали по мокрому тротуару довольно громко.

Один. Походка нетвердая. Либо пьяный, либо хромой. Шаги ускорились. Расстояние сокращалось.

Старая история. Суворовский после десяти вечера, темные арки, редкие фонари. Место, где грабят мещан и мелких чиновников, возвращающихся домой навеселе. Обычная добыча — кошелек, часы, шапка. Ничего личного, просто бизнес.

Ну ладно.

Я остановился и развернулся. Шагнул навстречу.

Человек отшатнулся. Невысокий, тощий, в драном армяке, кепка надвинута на глаза. Не ожидал такого.

Я сделал еще шаг. Человек попятился. Глаза метались, ища путь к отступлению. Что-то явно пошло не так.

— Послушай, братец, — сказал я негромко. — Иди домой. А то я тебе все зубы выбью. Понял?

Тот заморгал. Физиономия у него была жалкая, испитая. Небритые щеки, провалившиеся скулы. Лет тридцать, хотя они могли оказаться и двадцатью. Такие быстро стареют от водки и ночевок в подворотнях.

— Я чего… Я ничего… — пробормотал он, отступая. — Обознался.

— Вот и славно. Ступай.

Он развернулся и побежал. Быстро, шлепая по лужам, нелепо вскидывая локти. Через десять секунд его проглотила темнота подворотни.

Постоял, послушал. Тихо. Ни шагов, ни шорохов. Пошел дальше.

Грабитель на Суворовском. Прекрасное завершение дня, в который Хирургическое общество Пирогова признало мой метод. Контраст, достойный петербургской жизни. Утром профессора в вицмундирах, вечером оборванец с ножом в кармане.

Дома было тихо. Поднялся к себе, запер дверь, повесил сюртук на гвоздь. Разделся. Лег.

Признать физиологически обоснованным. Метод Веденского-Дмитриева. Рекомендовать к применению в госпитальной и земской практике.

Завтра забрать документ. Потом руководство. Потом все остальное. Почти что счастье.

Уже засыпая, я подумал о том, что теперь можно вводить в дело и другие свои новшества. Сразу ошарашивать коллег всеми своими предложениями (пенициллином и прочим) было рискованно (к тому же, борьба за метод реанимации заняла уйму времени и сил), но теперь ко мне привыкли, начали доверять, я заработал авторитет, и уже можно начинать действовать.

* * *

А теперь немного о вкусном.

Ресторан «Палкинъ» (располагавшийся на углу Невского и Владимирского проспектов, дом 47/1) — это абсолютная гастрономическая легенда дореволюционного Петербурга.

В то время как большинство элитных заведений столицы (например, «Кюба» или «Донон») преклонялись перед всем французским, «Палкинъ» принципиально позиционировал себя как «царь русской кухни». В 1904 году это заведение находилось на пике своего могущества и респектабельности.

В 1874 году Константин Палкин (правнук основателя династии) открыл ресторан в новом, специально перестроенном роскошном здании. Там располагалось 25 залов, бильярдные кабинеты и огромный зимний сад с экзотическими растениями.

Главной визуальной фишкой ресторана был большой мраморный бассейн в центре зала, в котором плавала живая стерлядь и форель. Гость мог подойти, указать тростью на понравившуюся рыбину, и ее тут же вылавливали серебряным сачком, чтобы отправить на кухню.

Несмотря на лепнину и хрусталь, «Палкинъ» держался за русские корни: официанты здесь назывались «половыми» и вместо европейских фраков носили белые штаны и русские рубахи навыпуск (иногда кумачовые), подпоясанные шелковым шнурком. К началу 20 века униформа стала строже, но национальный колорит сохранился.

Меню «Палкина» представляло собой высокую аристократическую интерпретацию старорусских рецептов.

Рыбный стол (гордость заведения)

Стерлядь в шампанском: Выловленную при гостях стерлядь запекали «кольцом» или припускали в белом вине и шампанском. Подавали с белыми грибами, каперсами, корнишонами и густым соусом из раковых шеек.

Уха ершовая с расстегаями: Легендарная двойная или тройная уха. Сначала варили бульон из мелкой рыбы (ершей) для навара, а затем в этот бульон закладывали куски благородной красной или белой рыбы. К ухе обязательно подавали горячие расстегаи (открытые пирожки) с налимьей печенью или рыбным фаршем.

В сезон здесь подавали лучшую в городе (и, разумеется, в мире) жареную корюшку и дальневосточную навагу.

Супы и мясные блюда.

Борщок с дьяблями: Самое знаменитое фирменное блюдо начала 20 века. Это был не обычный борщ, а прозрачный рубиновый свекольный бульон (консоме), в который щедро добавляли мадеру. Подавался суп с «дьяблями» — крошечными, обжигающе острыми сырными гренками с перцем.

Кулебяка из пяти видов рыб с вязигой: Сложный многослойный пирог. Вязига (высушенная хорда осетровых рыб) ценилась невероятно высоко: при варке и запекании она разбухала, впитывала рыбный сок и придавала начинке потрясающую текстуру и хруст.

Наливные котлеты из щуки: Подавались с салом бобра (или другим жиром для сочности) и сливочным соусом.

Дичь: Пельмени из кабана и оленины со сметаной, бедро косули, а также классические Пожарские котлеты с брусничным соусом.

В отличие от ресторанов, где кутила золотая молодежь и гусары, «Палкинъ» считался местом солидным. Это был любимый ресторан петербургской интеллигенции, писателей (здесь постоянно бывали Лесков, Чехов, Салтыков-Щедрин, Достоевский (да-да, поэту петербургских подворотен было не чуждо все человеческое), композиторов (например, П. И. Чайковский), университетской и медицинской профессуры.

* * *

* * *