Глава 4

От завода «Треугольник» до Тверской я добрался небыстро. Лошадь тащилась вдоль канала, на тротуарах виднелись мокрые, хмурые люди. За окном плыл однообразный октябрьский Петербург, серый на сером.

Пятьсот штук. Пять копеек с единицы. Двадцать пять рублей за партию. Немного. Но если Утеман поставит вторую партию, третью… Главное, что трубки будут существовать физически. Не на бумаге, не в протоколах комиссии, а в руках фельдшеров.

Утеман оказался толковым. Хотя чему удивляться — почувствовал, что дело пахнет прибылью, и понял, что «а почему бы и нет». Попытался, конечно, удешевить: стенки потоньше, резину помягче. Торговец, понятное дело. Но когда я объяснил, что мягкая трубка сложится в глотке и задушит пациента вместо того, чтобы спасти, сразу перестал спорить. Подписал контракт и пожал руку.

Вот бы так прошло с тем военным генералом, с которым я имел честь поговорить. Хотя Утемана не стоит идеализировать. По его глазам казалось, что он больше думал о прибыли, чем о спасении жизней.

Контракт лежал в портфеле. Пилотная партия, эбонит, жесткая конструкция по моему чертежу. Авторские отчисления прописаны. Всё чисто.

У ворот лечебницы стоял извозчик. Лошадь стояла, опустив голову. Извозчик дремал. Вероятно, привез больного. Обычная картина.

Чернилами пахло на всю больницу! Веденский сидел за столом, перед ним громоздилась стопка листов, и он писал, причем по его глазам было заметно, насколько ему это уже надоело. Рядом стоял фельдшер Трофимов и подкладывал чистые листы на раму гектографа. Климов выкладывал готовые оттиски на подоконник для просушки. Беликов заверял листы. Лицо у него было спокойное, не мрачное, но можно было догадаться, что устал от этого всего не меньше Веденского.

Пятьсот земств. Пятьсот циркуляров. Вручную. Я посмотрел на стопку готовых оттисков, прикинул, сколько осталось, и понял, что они застряли здесь до ночи.

— Александр Павлович, можно вас на минуту?

Беликов поднял голову, поправил очки и вышел ко мне в коридор. Я прикрыл дверь.

— Был на «Треугольнике». Утеман подписал контракт. Пятьсот трубок, эбонит, по моему чертежу. Пилотная партия.

— Отлично. А как быстро?

— Обещали вроде как неделю. Как на практике пойдет — сказать не могу.

— Хорошо, — он поправил очки. — Это хорошо, Вадим Александрович.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь.

— И я еще об отравлении рабочих. Хочу, как и обещал, подать заявление фабричному инспектору, — продолжил я. — Мне нужны документы. Скорбные листы, акты освидетельствования. Всё, что превращает наши слова в юридический факт.

— Делайте, — сказал Беликов. — Вы правы — оставлять это так нельзя. Иначе статистика по использованию метода у нас будет обширная, но радоваться этому почему-то не хочется. А без бумаг это разговор ни о чем.

— Берите скорбные листы, — кивнул он. — Делайте выписки, я заверю… натренировался заверять за два дня. Все пять листов берите. Напишите диагнозы чётко, с указанием причины. Время поступления проставьте по журналу приемного покоя. И составьте акты освидетельствования. Отдельный на каждого. Симптомы, объективные данные, динамика. А мы уж тут без вас доделаем, всю эту гору бумаг.

— Спасибо, Александр Павлович.

Он повернулся и ушел обратно к гектографу

В ординаторской было пусто. Я сел за стол, разложил перед собой пять карт и принялся за работу.

Скорбные листы. Казенная форма, типографская печать. Графы: имя, возраст, звание, время поступления, диагноз, течение болезни, исход.

Первый. Егоров, Пётр Матвеевич, тридцати двух лет, мещанин. Истопник Главной водопроводной станции. Поступил такого-то числа, во столько-то.

В графе «Диагноз» я вписал: «Тяжёлое отравление продуктами неполного сгорания каменного угля (окисью углерода). Состояние при поступлении крайне тяжёлое. Сознание отсутствует».

Далее. Объективные данные при поступлении. Кожные покровы вишнёво-красного цвета. Зрачки расширены, на свет не реагируют. Дыхание поверхностное, аритмичное, двенадцать в минуту. Пульс нитевидный, сто тридцать. Рефлексы угнетены.

Каждому рабочему я заполнил скорбный лист от начала до конца. Диагноз, данные осмотра, лечение, динамика. На каждого ушло минут двадцать. Почерк — разборчивый, так сказать, «немедицинский». Правильный канцелярский стиль.

Потом взялся за акты медицинского освидетельствования. Это уже не скорбный лист, это отдельный документ, протокол. На каждого рабочего. Я взял чистую бумагу и начал.

«Акт медицинского освидетельствования. Мною, старшим врачом городской лечебницы…» «Мною, старшим врачом городской лечебницы на Тверской улице, Беликовым Александром Павловичем, при участии ординаторов больницы, произведён осмотр…»

Каждый акт содержал подробное описание. Цвет кожных покровов на момент поступления. Вишнёво-красная окраска лица и шеи, характерная для отравления окисью углерода. Состояние зрачков. Уровень сознания по шкале… нет, шкалы здесь нет. Описательно: «сознание отсутствует, на болевые раздражители не реагирует» или «сознание помрачено, на окрик не отвечает, на болевое раздражение реагирует сгибательным движением».

Затаскивал себя в рамки местной медицинской терминологии. Просто точное клиническое описание.

Закончив пять актов, я откинулся на стуле и потянулся. Шея затекла. За окном уже темнело. Октябрь.

Оставалась техническая записка. Это не медицинский документ, это объяснение для инспектора, который в медицине ничего не смыслит, но должен понять физику процесса.

Я написал кратко. Котельная Главной водопроводной станции. Помещение зольника, где рабочие очищают шлак. Вентиляция слабая. При закрытии дымовых задвижек до полного прогорания угля продукты неполного сгорания, в том числе окись углерода, не уходят в дымоход, а поступают обратно в помещение через поддувало и щели в топке. Газ без цвета и запаха, рабочие не могут его обнаружить. Отравление наступает незаметно: сначала головная боль и слабость, затем потеря сознания. Смерть при продолжающемся воздействии наступает в течение тридцати-сорока минут.

Далее главное. Аналогичный случай отравления рабочих на той же станции имел место в прошлом году, о чём мне сообщил фельдшер, обслуживающий станцию. Несмотря на это, администрацией станции не было принято никаких мер: вентиляционное устройство не установлено, порядок закрытия дымовых задвижек не изменён. Приказ о раннем закрытии задвижек отдавался лично управляющим станцией с целью экономии расхода топлива.

Последний документ. Заявление. Прошение на имя Старшего Фабричного Инспектора Санкт-Петербургской губернии. Здесь нужен совсем казённый язык.

«Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о назначении расследования обстоятельств массового отравления рабочих истопников Главной водопроводной станции, имевшего место…»

Дата, адрес станции, имена пострадавших, ссылка на Устав о промышленном труде. Требование о привлечении администрации станции к ответственности за систематическое нарушение правил безопасности.

Когда я закончил, стопка бумаг на столе была внушительной. Пять скорбных листов, пять актов освидетельствования, техническая записка, заявление. Восемнадцать страниц, исписанных мелким, но чётким почерком.

Я собрал всё в папку и пошёл наверх, к Беликову.

Он уже не стоял у гектографа. Сидел у себя в кабинете, пил чай. Лицо усталое, на пальцах фиолетовые пятна от гектографской краски.

— Готово? — спросил он, увидев папку.

— Готово.

Он прочитал все восемнадцать страниц. Потом снял очки, положил их на стол, потёр переносицу.

— Грамотно составлено. Я подпишу.

Он взял перо и начал подписывать. Каждый акт, каждый скорбный лист. Аккуратно, с полным именем и должностью. Где нужна была печать, он достал из ящика круглую печать лечебницы и приложил, предварительно подышав на неё.

— Заявление я тоже подпишу, — сказал он. — Но вы понимаете, что инспекция не любит таких дел?

— Понимаю.

— Водопроводная станция, казённое учреждение. Там свои связи, свои порядки. Инспектор не захочет ссориться с городским управлением.

— Я знаю.

— Тогда несите. Но будьте внимательны.

На следующее утро я снова оставил лечебницу и поехал в Фабричную инспекцию.

Контора Санкт-Петербургского Фабричного Инспектора располагалась в казённом здании на Забалканском проспекте, в третьем этаже обшарпанного доходного дома, арендованного для государственных нужд. Лестница была узкая, истёртая, с перилами, крашенными в бурый цвет, который уже начал отслаиваться.

Длинный коридор, заставленный по обеим стенам деревянными шкафами. Шкафы были набиты папками так плотно, что дверцы не закрывались. На некоторых папках виднелись бирки с номерами, на большинстве — ничего. Между шкафами стояли стулья, на стульях сидели просители. Двое рабочих в замасленных поддёвках, один с перевязанной рукой. Приказчик в чистом пиджаке и картузе, с толстой папкой на коленях. Старуха в чёрном платке.

Я прошёл мимо них к двери с табличкой «Канцелярия». Внутри было тесно. За высокой конторкой сидел молодой чиновник с жидкими бакенбардами, коллежский регистратор по виду. Перед ним лежала толстая книга входящих. Он что-то записывал, склонив голову набок.

— Мне нужно подать заявление на имя старшего Фабричного Инспектора, — сказал я.

Чиновник поднял глаза.

— По какому делу?

— Массовое отравление рабочих на водопроводной станции. Нарушение правил безопасности.

— Документы?

Я положил на конторку папку. Чиновник раскрыл, посмотрел на первый лист, на печать лечебницы, на подпись Беликова.

— Вы от Городской лечебницы?

— Да.

— Присядьте. Я запишу.

Он записал номер входящего, дату, краткое содержание. Поставил штамп. Протянул мне расписку.

— Ваш документ зарегистрирован. Ответ в установленный срок.

— Мне нужен личный приём у инспектора.

Чиновник посмотрел на меня так, будто я попросил аудиенцию у государя.

— Старший Инспектор не принимает. Можете записаться к помощнику инспектора. Приём по вторникам и четвергам, с двух до четырёх.

Сегодня был четверг. Половина второго.

— Запишите меня на сегодня.

Он вздохнул, открыл другую книгу, записал.

— Ожидайте в коридоре.

Я ждал сорок минут. Один из рабочих ушёл, не дождавшись. Второй рабочий, с перевязанной рукой, сидел терпеливо, уставившись в стену. Старуха в чёрном платке тоже сидела и не шевелилась, только губы иногда двигались. Молилась, видимо.

Без четверти три меня вызвали.

Кабинет помощника инспектора был тесен. Письменный стол, два стула для посетителей, книжные шкафы. На столе бумаги, чернильница, пепельница с окурками. За столом сидел человек лет сорока пяти в вицмундире, застёгнутом на все пуговицы. Худое лицо, залысины, усы щёточкой. Под глазами тёмные круги. Усталый. Надоело ему все, похоже.

— Слушаю вас, — сказал он, мрачно глядя на меня.

— Моя фамилия Дмитриев. Я представляю городскую лечебницу на Тверской улице. Мы подали заявление о массовом отравлении рабочих на Главной водопроводной станции.

Он поднял голову.

— Да, я видел. Канцелярия передала. — Он взял мою папку, которая уже лежала у него на столе. — Пятеро истопников, отравление окисью углерода. Так?

— Так. Двое из пяти поступили в состоянии клинической смерти. Остановка дыхания. Мы их реанимировали новым методом, который сейчас прошел утверждение в Хирургическом обществе Пирогова.

Это его не впечатлило. Он листал папку, бегло просматривая акты.

— Вижу, что документы составлены обстоятельно, — сказал он и закрыл папку. — Однако, господин Дмитриев, должен вам сказать. Отравление угарным газом на производстве, к сожалению, дело нередкое. У нас таких случаев по нескольку в месяц. Истопники, банщики, прачки, ночные сторожа. Закрыли задвижку рано, заснули у печки. Угар, как говорится, дело житейское.

Ах вот как.

— Это не случайность, — сказал я. — Управляющий станцией Себрюков лично отдавал приказ закрывать задвижки до полного прогорания топлива. Ради экономии угля. И подобный случай уже был в прошлом году, на той же станции, по той же причине. Себрюков знал об опасности и ничего не предпринял.

Помощник инспектора откинулся на стуле.

— Знал, не знал… Это рабочие говорят. А управляющий скажет, что никакого приказа не отдавал, что истопники сами решили задвижку закрыть. Вы понимаете, как это выглядит? Слово против слова. А водопроводная станция, между прочим, учреждение городского управления. Там свой инженер есть, свой врач. Мы не можем просто так…

— У вас на столе пять актов медицинского освидетельствования за подписью старшего врача, с печатью лечебницы, — перебил я. — И техническая записка, в которой объяснён механизм отравления. Закрытая задвижка при неостывшей топке, отсутствие вентиляции. Это не слово против слова. Это медицинский документ и физический факт.

— Медицинский документ подтверждает отравление, — ответил он терпеливо, как взрослый объясняет ребёнку. — Но не подтверждает умысел или халатность конкретного лица. Рабочие могли сами…

— Могли. Но не стали бы. Задвижки закрывают по приказу. Истопник не станет перекрывать тягу сам, ему от этого только хуже, он же там работает. И прошлогодний случай это подтверждает. Тот же порядок, тот же результат.

Помощник инспектора помолчал. Потом взял из пепельницы окурок, повертел в пальцах, положил обратно.

— Послушайте, — он понизил голос. — Я понимаю вашу обеспокоенность. Но вы должны понимать и нашу ситуацию. У нас на столе двести сорок дел. Двести сорок. Станция обеспечивает водой половину города. Если мы начнём расследование, управляющий побежит в городскую управу, управа пожалуется еще выше, и через неделю у меня будет выговор за что-нибудь. Вы этого хотите?

Нет. Я хотел другого. Но по-хорошему, видимо, не получится.

— Я вас понял, — сказал я. — Тогда вам следует знать ещё кое-что. Заявление, копии этих документов, актов и скорбных листов, будут направлены в прокуратуру.

— Кроме того, — продолжил я, — городская пресса, по моим сведениям, уже писала об этом случае и ей очень любопытно знать о развитии событий. «Петербургский листок» весьма заинтересован в подобных историях. Статья о том, как управляющий казённой станции травит рабочих, а фабричная инспекция это покрывает, будет читаться прекрасно. Тираж у газеты огромен. Подавать материал они умеют. «Преступная халатность чиновников, покрывающих убийц» — готовый заголовок. И никакое опровержение не спасет, публика любит яркое, а не унылые приписки «все было не так».

Помощник инспектора поморщился и вздохнул. Посмотрел в сторону. А потом, с плохо скрываемой злобой.

— Врач, который ходит по инспекциям и угрожает прессой… Вы понимаете, что я могу вас попросту вывести?

— Можете. И завтра «Петербургский листок» напишет, что фабричная инспекция выгнала представителя лечебницы, который принёс документы об отравлении рабочих. Это ещё лучший заголовок. Ваше начальство будет счастливо и благодарно вам за эту радость.

Он вытер лоб. Пауза была длинной.

— И вообще, кто знает, как я отреагирую на то, что меня попытаются вышвырнуть. До сегодняшнего дня все попытки спустить меня с лестницы заканчивались тем, что кубарем по ступенькам почему-то катился кто-то другой.

И я ткнул кулаком в бок шкафа. Звук получился громкий, шкаф затрясся.

По глазам чиновника я понял, что так с ним еще не разговаривали. Ничего, терпи. Хотя, конечно, на психику такой разговор давит.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо. Я назначу комиссию. Осмотр помещений станции, опрос рабочих, проверка порядка эксплуатации. В установленные сроки.

— Когда?

— В течение двух недель.

— Неделя.

— Послушайте…

— Пока ваша комиссия собирается, на станции каждый день топят печи. И каждый день могут закрыть задвижку раньше времени. Да и без этого там вентиляции хуже некуда. Если кто-нибудь сейчас умрёт или пострадает, это будет уже не халатность управляющего. Это будет халатность инспекции, которая знала и не действовала. Заявление зарегистрировано, теперь все, что там произойдет, и на вашей совести.

Он сидел несколько секунд, глядя на меня. Потом взял перо.

— Неделя, — сказал он. — Я впишу распоряжение сегодня.

— Благодарю вас.

Я встал и вышел. В коридоре всё так же сидели просители. Старуха в чёрном платке всё так же шевелила губами. Рабочий с перевязанной рукой всё так же смотрел в стену.

«Дело житейское». Пять человек лежат в больнице, двоих вытащили с того света, а у него дело житейское.

Ладно. Комиссия назначена. Заявление зарегистрировано. Номер входящего в кармане. Теперь замять дело может стоить кому-то места и карьеры. Бумага нередко сильнее чиновника.

На улице моросил дождь. Я поднял воротник и пошёл к конке.

Вечером я шел домой и думал. В принципе, все хорошо.

Скоро выйдет статья в «Русском враче». Циркуляры с инструкцией мы все-таки добили — размножили на гектографе и разослали по земствам (героический поступок, теперь предстоит не менее тяжелый — оттереть чернила). Тимофей сделал первые трубки (Беликов сказал, что за ними и за консультацией скоро придут). «Треугольник» готовит пилотную партию. Колчин и Самойлов увезли по экземпляру на флот и в земство — и у них есть круг общения, информация распространится. Машина запущена.

Вот только машина эта… не совсем та, какой должна быть. Вернее, это пока лишь половина машины.

Комната встретила меня холодом от окна, которое я забыл закрыть утром. Задвинул раму, скинул сюртук, сел за стол.

Четыре случая (если считать вместе с Рыжиком). Четыре успешные реанимации методом вдувания рот в рот. Метод работает. Но у нас, надо признать, были идеальные условия: один спасатель, один пациент, относительно комфортные городские условия.

А теперь представим себе фронт.

Русско-японская война шла который месяц. Из газет, которые я читал в ординаторской, складывалась вполне определенная картина: осада Порт-Артура, бои на Ялу, тысячи раненых.

В военно-полевых лазаретах операции шли потоком. Наркоз давали санитары, капая хлороформ на маску. Из-за спешки и неопытности передозировки были чудовищными. У раненых прямо на столе останавливалось дыхание. Их придется реанимировать при помощи трубки. Но скольким раненым сможет вернуть жизнь один человек, прежде чем силы его оставят?

И дело даже не в физической усталости мышц. Дело в гипервентиляции. Когда врач делает пятнадцать-двадцать глубоких форсированных выдохов подряд, он вымывает из собственной крови весь углекислый газ. Гипокапния. Кружится голова, темнеет в глазах, немеют пальцы, и на пятой-седьмой минуте он может упасть рядом с пациентом.

Это первая проблема. Физическое истощение спасателя.

Вторая проблема хуже. Раненый солдат, привезенный с передовой, может нести на себе что угодно. Туберкулез, сифилис, дифтерию. Гнойную мокроту. Фельдшер, прижимающий рот к трубке, рискует своей жизнью каждую секунду. Одна трубка, один щиток, слюна, кровь, рвотные массы. Щиток защищает от прямого контакта, но не от аэрозоля. Кричавшие о возможности заражения на заседании Хирургического общества были отчасти правы, надо признать.

Значит, пора переходить ко второй части метода. К механическому ручному устройству для временной искусственной вентиляции легких. К резиновому мешку.

Почему я сразу не стал его делать? Из-за больших подводных камней. Жизнь показала, что я оказался прав: элементарную трубку едва удалось протолкнуть, даже с использованием нелегальных приемов вроде «Петербургского листка», не к ночи будь он помянут. А мешок при некоторых обстоятельствах может оказаться во много раз опаснее.

Итак. Нужно заменить легкие спасателя механическим устройством. Резиновый баллон, который сжимается руками и нагнетает воздух через S-образную трубку в легкие пациента. Жать руками, усталости гораздо меньше. Баллон не заражается.

На первых порах никакой маски. Маска, это отдельная головная боль: ее нужно прижимать к лицу, добиваться герметичности, и все равно воздух будет травить по краям. У нас уже есть S-образная дыхательная трубка, вставленная за корень языка. Она надежнее маски. Мешок подсоединяется к внешнему концу трубки через латунный патрубок. Просто и герметично. Маска понадобится потом, для других случаев. Сейчас, для первой модели, трубка.

Резину можно заказать на «Треугольнике». Утеман поймет идею с полуслова. Форма простая: овальный мешок емкостью около полутора литров с патрубком для крепления трубки.

Просто. Красиво.

И смертельно опасно.

Напрашивается мысль: раз для нормального вдоха взрослому человеку требуется около пятисот кубических сантиметров воздуха, значит, и резиновую грушу надо делать ровно на пол-литра. Идеальная защита от дурака. Даже если перепуганный санитар сожмет ее со всей дури, он физически не сможет вкачать в больного больше положенного и не порвет ему легкие.

Гладко лишь на бумаге. В реальной операционной или в грязном полевом лазарете этот «безопасный» мешочек попросту убьет пациента нехваткой кислорода.

Во-первых, физика сжатия. Попробуйте взять в кулак упругий резиновый мяч и выжать из него сто процентов воздуха. Не выйдет. Чтобы выдавить из полулитрового баллона все до последней капли, врачу придется сплющивать его двумя руками, наваливаясь всем весом, до состояния плоского блина. А у него должна быть свободна вторая рука, фиксировать трубку во рту больного. Значит, работать придется одной кистью. Одной рукой он выжмет из этих полулитра в лучшем случае половину. Двести пятьдесят кубиков. Маловато.

Во-вторых, утечки. Даже при трубке, вставленной в гортань, часть воздуха уходит мимо, если трубка не идеально подобрана по размеру. Если в запасе всего пол-литра, до альвеол дойдет еще меньше.

Ну и в-третьих: кто у нас будет лежать на столе? Одно дело, если принесут тщедушного фабричного подростка, ему хватит и трехсот кубиков. А если это будет огромный гвардеец с широченной грудной клеткой? Чтобы она хоть немного приподнялась, потребуется под тысячу миллилитров.

Мешок обязан быть большим. Полтора литра, никак не меньше. Только так врач сможет комфортно, не сводя пальцы судорогой, сжимать его одной рукой ровно наполовину, выдавая ту самую идеальную порцию. Большой объем даст необходимый запас на утечки и свободу маневра: для подростка хватит легкого движения кисти, для гвардейца, уверенного сжатия всей пятерней.

Взял лист и набросал контуры. Полтора литра. Просто, удобно, универсально.

И, повторю, смертельно опасно.

Смотрел на чертеж и понимал, что создал идеальное орудие убийства.

Фельдшер в полевом лазарете, уставший, нервный, вокруг стоны и грохот. Он сжимает мешок двумя руками. Сильно сжимает, потому что стресс, потому что торопится, потому что так учили. Мешок мягкий, податливый, обратной связи никакой. Воздух идет в легкие. Пятьсот миллилитров, легкие наполнены. Шестьсот, альвеолы начинают растягиваться. Семьсот, давление в грудной клетке растет. Тысяча, ребра не пускают грудную клетку дальше, весь избыток давления приходится на легочную ткань. Тысяча двести, стенки альвеол рвутся.

Баротравма. Воздух выходит в плевральную полость. Пневмоторакс. Фельдшер, который пытался спасти человека, убил его.

Круг замкнулся. Инструмент должен быть большим, чтобы работать. И большим он быть не может, чтобы не убить.

Между мешком и легкими пациента должен стоять барьер. Безжалостный и безотказный. Клапан, который сбросит смертельный для человека излишек давления в атмосферу.

Идея проста: пружина, которая удерживает заслонку закрытой, пока давление в системе не достигнет критического порога. Как только порог превышен, пружина сжимается, заслонка отходит, и излишки воздуха стравливаются через боковые прорези. Со свистом. Чтобы фельдшер услышал и ослабил руку.

Критический порог я определил в сорок сантиметров водного столба. Выше этого давления начинается повреждение альвеолярной ткани у здорового человека. У раненого с контузией грудной клетки порог ниже, но сорок сантиметров, это разумный компромисс для универсального устройства.

Нарисовал клапан в разрезе. Корпус латунный, разборный. Две половины на резьбе. Внутри тарелочка на штоке. Под тарелочкой пружина. Четыре прорези по бокам корпуса, в нормальном положении закрытые тарелочкой. При превышении давления тарелочка опускается, прорези открываются, воздух выходит.

Разборный корпус, это важно. В полевых условиях аппарат надо кипятить. После каждого пациента, в идеале. Корпус разбирается, промывается, собирается. Три минуты.

Материал пружины. Вот здесь я задумался надолго.

Сталь? Отличная упругость. Дешевая. Доступная. Но после первого кипячения покроется ржавчиной. После третьего потеряет упругость. После пятого сломается. В госпитальных условиях, где аппарат кипятят ежедневно, стальная пружина проживет неделю.

Нет, не сталь.

Латунь мягкая, не годится для пружин. Медь тоже. Нужен сплав, который держит упругость, не боится воды, пара, многократного кипячения и при этом доступен.

Фосфористая бронза. Медь с оловом и небольшой добавкой фосфора. Сплав, который применяют в судовых механизмах, где постоянная влага, соленая вода, перепады температур. Пружины из фосфористой бронзы стоят в корабельных клапанах и работают годами. Балтийский завод точно имеет этот сплав в номенклатуре. Сделать из него пружину для крохотного клапана, задача на полдня для любого слесаря-инструментальщика.

Окинул взглядом чертеж. Клапан получился компактный, размером с наперсток. Корпус ввинчивается в патрубок мешка между баллоном и трубкой.

Красиво и надежно.

Но недостаточно.

Предохранительный клапан решает только одну задачу: не дает вкачать в легкие лишнее. Но у легких есть вторая фаза. Выдох. Пациент без сознания не может выдохнуть сам, если мешок в этот момент перекрывает ему путь наружу. Точнее, у него есть упругость грудной клетки: ребра сжимаются обратно и выталкивают воздух из легких, это пассивный выдох. Но куда этому воздуху деваться?

Если путь один, обратно через тот же патрубок в мешок, то мешок после выдоха окажется наполнен отработанным воздухом из легких. Углекислота, водяной пар, минимум кислорода. Фельдшер снова сожмет мешок и вгонит в пациента его же собственный выдох. Потом еще раз. И еще. С каждым циклом содержание кислорода в этой замкнутой системе будет падать, а углекислого газа, расти. Через несколько минут пациент задохнется, хотя грудная клетка у него будет исправно подниматься и опускаться.

Значит, нужны два отдельных пути. Один для вдоха, другой для выдоха. Воздух из мешка должен идти в легкие и только в легкие, а выдыхаемый воздух из легких должен выбрасываться наружу, в атмосферу, и ни в коем случае не возвращаться в мешок. Два однонаправленных клапана.

Первый, впускной. Стоит между мешком и патрубком трубки. Когда фельдшер сжимает мешок, давление открывает клапан, и свежий воздух идет к пациенту. Когда фельдшер отпускает мешок и тот расправляется, клапан захлопывается. Мешок набирает воздух через заборное отверстие сзади, а не высасывает его обратно из легких.

Второй клапан, выпускной. Порт выдоха. Расположен рядом с впускным, на той же муфте, между патрубком трубки и предохранительным клапаном. Маленькое отверстие, прикрытое легкой резиновой мембраной. Когда мешок нагнетает воздух, давление прижимает мембрану к отверстию, и весь поток идет в легкие. Когда нагнетание прекращается и грудная клетка начинает пассивно сжиматься, давление в легких становится чуть выше атмосферного. Мембрана отходит, и выдыхаемый воздух свободно выбрасывается наружу.

Таким образом: фельдшер сжал мешок, впускной клапан открылся, свежий воздух пошел в легкие. Фельдшер отпустил мешок, впускной клапан закрылся, мешок засосал свежий воздух через заборное отверстие сзади. Грудная клетка пассивно сжалась, выпускной клапан открылся, отработанный воздух вышел наружу.

Замкнутого контура нет. Каждый вдох свежий.

Нарисовал всю конструкцию в сборе. Овальный мешок полтора литра. Спереди, латунная муфта с двумя клапанами и предохранителем. Патрубок для S-образной трубки. Сзади, заборное отверстие с легким лепестковым клапаном, чтобы мешок набирал воздух только снаружи.

Впускной клапан, простейшая конструкция. Тонкий резиновый диск на латунном штифте. Давление мешка отжимает диск от седла, воздух проходит. Давление со стороны пациента прижимает диск к седлу, обратного хода нет. Никаких пружин, никаких сложных деталей. Резиновый диск, латунная шайба, штифт. Все.

Выпускной клапан еще проще. Кусок тонкой резины, прикрывающий отверстие в стенке муфты. Когда идет нагнетание, давление прижимает резину к отверстию. Когда пациент выдыхает, малейший избыток давления отгибает резину, воздух уходит. Ничего не заклинит, нечему ломаться.

Стоп. А как мешок будет расправляться?

Я замер, глядя на ровный овал на бумаге. Обычная резина, вроде той же футбольной камеры, сама форму не держит. Выжмешь из нее воздух — и она останется лежать в руке плоским блином, пока не растянешь пальцами.

Внутрь проволоку совать нельзя — прорвет резину изнутри. Значит, каркас должен быть наружным.

Быстро набросал поверх мешка две тонкие дощечки. У передней латунной муфты соединил их простым шарниром. Между дощечками, в задней части — стальная пружина на разжим. Саму резину нужно будет намертво приклеить к дереву.

Получилось нечто вроде кузнечных мехов. Врач давит ладонью на верхнюю дощечку, сминая резину и преодолевая сопротивление пружины. Воздух с силой уходит в легкие. Стоит отпустить руку — пружина мгновенно раскидывает створки каркаса в стороны. Дощечки тянут за собой приклеенные стенки, мешок с жадным всхлипом вдыхает новую порцию воздуха через клапан.

Положил карандаш. Посмотрел на чертеж целиком.

Ни одна из деталей не содержит ничего сложнее резинового диска и латунной шайбы. Любой уездный слесарь соберет аппарат за день. Любой полковой фельдшер освоит его за десять минут.

Откинулся на стуле. За окном кто-то пьяно запел и замолк. Не местный. В нашем доме алкоголиков вроде нет.

Но проблема в том, что любой механизм ломается. Клапан может забиться. В полевых условиях, грязь, кровь, рвотные массы. Тарелочка залипнет, пружина заклинит, и мешок превратится обратно в ту самую бомбу. Защитная автоматика не заменяет обученных рук.

Фельдшер должен чувствовать, сколько воздуха он вдувает. Не по манометру, не по свистку клапана, а руками. Мышечная память. Как хирург чувствует сопротивление ткани через скальпель, так фельдшер должен чувствовать сопротивление легких через стенку мешка. Для этого нужна тренировка. Много тренировок. Нужен тренажер.

Взял новый лист.

Тренажер должен имитировать сопротивление грудной клетки. То есть нужен замкнутый объем с упругой стенкой.

Нарисовал герметичный бак, литров на пять. Внутрь бака помещена эластичная резиновая камера. Камера выведена наружу через стенку бака трубкой. К трубке подсоединяется дыхательный мешок.

Когда фельдшер сжимает мешок, воздух по трубке идет в камеру. Камера начинает раздуваться внутри бака, сжимая воздух в замкнутом пространстве вокруг нее. Чем больше воздуха нагнетается, тем сильнее сопротивление. Примерно так ведут себя здоровые легкие в грудной клетке: упругая ткань внутри жесткого каркаса.

К баку подсоединяется стеклянная U-образная трубка с водой. Простейший водяной манометр. Когда давление внутри бака растет, вода в одном колене поднимается, в другом опускается. На стекле нанесена разметка в сантиметрах водного столба. Красная черта на отметке сорок. Выше этой черты альвеолы рвутся.

Фельдшер сжимает мешок, смотрит на манометр. Вода дошла до тридцати, это нормальный вдох. Вода подползает к красной черте, стоп, ослабить руку, выдох. Десять повторений, двадцать, пятьдесят. Руки запомнят. И не такое запоминают.

Дорисовал манометр. Потом записал размеры. Бак, диаметр сорок сантиметров. Камера внутренняя, примерно два литра. Трубка стеклянная, длина шестьдесят сантиметров, внутренний диаметр восемь миллиметров.

Положил карандаш. Полный комплект. Мешок нагнетает воздух. Впускной клапан не дает отработанному воздуху вернуться в мешок. Выпускной клапан выбрасывает выдох наружу. Предохранительный клапан страхует от перегрузки. Тренажер учит работать без клапана.

Риск, безусловно, еще остается. Но он есть всегда. Иначе можно сказать, что не стоит купаться, ведь можно утонуть. Если бы перед автомобилями по прежнему ходили люди с красными флагами, как полагалось по какому-то закону, то безусловно, аварий бы удалось избежать. Но до скольких бы людей не успела доехать «скорая помощь», например?

Утеман на «Треугольнике» возьмется за мешок, это резина, его профиль. Никаких проблем. Клапан, латунный корпус и бронзовая пружина, это Балтийский завод или кто-то еще. Тренажер — жестянщик и стекольщик, самое простое.

А теперь все, спать! Много дел сегодня сделал, заслужил крепкий здоровый сон. Тем более, что в комнате колотун, как в нетопленной берлоге, а спать, как говорят медики, надо на холодке.

* * *

А что же это за «закон о красном флаге», о котором упоминает герой?

Наверняка многие слышали о нем, но я расскажу поподробней.

Итак,совершенно потрясающий Locomotive Act.

Этот закон — классический в истории техники пример того, как консервативное лобби и страх перед инновациями могут затормозить развитие целой отрасли.

Великобритания. Официальное название — «Закон о локомотивах» (The Locomotive Act). Был принят британским парламентом в 1865 году.

В середине XIX века на английских дорогах стали появляться тяжелые паровые омнибусы и тягачи. Они пугали лошадей, коптили небо, шумели и действительно разрушали дорожное покрытие своими тяжелыми колесами. Против них объединились две мощнейшие силы: владельцы конных экипажей (для которых паровики были прямыми конкурентами) и железнодорожные компании (которые не хотели терять монополию на механизированные перевозки). Под их давлением и был принят этот ограничительный акт.

Чтобы «обезопасить» публику, закон ввел жесткие правила для любого самодвижущегося транспорта на общественных дорогах:

Команда машины: Экипаж должен был состоять минимум из трех человек (водитель, кочегар и сигнальщик).Скоростной лимит: Скорость искусственно ограничивалась до 2 миль в час (около 3,2 км/ч) в населенных пунктах и до 4 миль в час (6,4 км/ч) на загородных шоссе. Это было медленнее обычного шага пешехода.Человек с флагом: Тот самый третий член экипажа (сигнальщик) был обязан идти пешком впереди машины на расстоянии 60 ярдов (около 55 метров). Днем он должен был размахивать красным флагом, а ночью нести красный фонарь (здесь важно не перепутать с красными фонарями над некоторыми обслуживающими население заведениями). Его задачей было предупреждать встречных всадников и пешеходов об опасности, а при необходимости — помогать уводить с дороги испуганных лошадей.

«Закон о красном флаге» фактически парализовал автомобильную промышленность Великобритании на 30 лет! Пока во Франции и Германии Карл Бенц, Готтлиб Даймлер и другие инженеры активно развивали двигатели внутреннего сгорания и строили первые легкие автомобили, английские конструкторы не могли легально испытывать свои машины на дорогах.

В 1878 году закон слегка смягчили (убрали требование нести именно красный флаг и сократили дистанцию до 20 ярдов), но пеший сопровождающий остался обязательным.

Закон был окончательно отменен лишь в ноябре 1896 года с принятием «Закона о локомотивах на шоссейных дорогах» (Locomotives on Highways Act). Новый акт повысил максимально разрешенную скорость до 14 миль в час (22,5 км/ч) и навсегда убрал с дорог пешего сигнальщика.

В честь этого события автомобилисты устроили пробег из Лондона в Брайтон, который назвали «Emancipation Run» (Пробег освобождения). Перед стартом гонки граф Уинчилси, один из главных борцов за права автомобилистов, демонстративно разорвал красный флаг пополам. Этот исторический пробег ретро-автомобилей проводится в Великобритании ежегодно до сих пор.

p.s. Если кто-то думает, что так сходили с ума только в Англии, спешу его разочаровать — в США в некоторых штатах тоже были приняты подобные законы.

* * *

* * *