Глава 22. Лекса

Он не отпускал меня от себя ни на секунду. Мне иногда казалось, что это все какой-то сон, и он вот-вот закончится или станет кошмаром. Человеку всегда трудно поверить в счастье. И мне было трудно. Особенно когда мы возвращались обратно, из нереальности в реальность. Из беззаботности в мир огромных проблем, и я знала, что они будут. Их будет так много, что мы в них потонем.

Да, за эти несколько недель появилось очень хрупкое и стеклянное "мы". Я сама боялась произносить это вслух, словно скажу — и пойдут трещины. У меня еще не было ничего такого, что казалось бы мне настолько необходимым, как воздух. Я вдруг осознала, что ненастоящей была моя жизнь, а не жизнь Андрея. Это я жила по каким-то правилам, законам и порядкам, расписанным моим отцом и семьей. Там не было места человеческому счастью, искреннему смеху, радужным тонам. Все носили маски, а под ними прятали звериный оскал. С Андреем у меня возник обратный эффект, когда сама маска оказалась оскалом, а под ней пряталось мое настоящее счастье. Нужно было только протянуть руку и сдернуть ее. А потом снова сомнения и страхи. Так ведь не может быть на самом деле. Мне слишком хорошо, и никакого "мы" не существует, даже если я не произнесу это вслух.

Но Андрей произносил, он давал мне какую-то каменную уверенность в том, что мне нечего бояться. А я все равно боялась. Потому что знала своего отца. А еще знала, что — будет, если я останусь с Андреем — война. Отец никогда не поверит, что я приняла это решение добровольно и начнет выгрызать меня всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Не потому что любит. Я никогда не обольщалась на его счет. Он не захочет проиграть. Он захочет получить свое обратно. Когда-то в детстве я поцеловала его в щеку, а он отпрянул от меня и сказал, чтобы я никогда так больше не делала. Свои эмоции нужно уметь держать при себе. С тех пор я не помню, чтобы хоть когда-то обнимала его или ласкалась к нему. Я больше времени проводила с Саидом. Пока это позволял возраст, забиралась к нему на колени, дергала за бороду, корчила ему рожи и целовала в колючие щеки, когда он приезжал после долгого отсутствия. А потом и от него отдалилась. Мне начало казаться, что он следит за мной и ненавидит моего отца.

Какими бы плохими ни были наши родители, мы прощаем им все недостатки, потому что не хотим признавать, насколько они плохи. Ведь других у нас никогда не было. Родителей не выбирают. И я любила Ахмеда. Долго любила. Лет до четырнадцати, пока он не показал мне, какое он чудовище. Я продолжала его любить и потом, но уже осторожно и с болезненным разочарованием. Наверное, когда-нибудь я буду жить очень далеко от него. Звонить ему по праздникам и надеяться, что у него все хорошо… а еще страстно желать, чтобы он никогда не лез в мою жизнь. Я буду любить его издалека. Если он позволит. Если разрешит своей собственности жить той жизнью, которую она выберет. Что-то мне подсказывало, что именно так у меня никогда не будет.

Я уверена, что Андрей понимает, сколько крови прольется, и вот здесь и начинался мой страх… Что я и кто я в сравнении с его семьей, которая из-за наших отношений будет под ударом? Я — та самая козырная карта, которую швыряют на стол, чтобы выиграть… И мне было жутко, что меня вот так тоже швырнут, когда возникнет эта необходимость.

А потом я успокаивалась, потому что приезжал Андрей и всегда мешал мне думать. Врывался в мои мысли бешеным ураганом и уносил в иную реальность. В нашу собственную. В мир, где я не была дочерью Ахмеда, а он не был тем, кто похитил дочь Нармузинова и держал ее под замком больше месяца.

Все эти дни я провела, как в сказке, рядом с ним. И каждое утро я просыпалась в объятиях того, о ком раньше не позволяла себе даже мечтать. За это время я словно взлетела в неведомый космос и парила там, у первобытного костра, за пределами Вселенной. Мы развели его вместе, и я не боялась, что скорее всего обуглюсь на нем до костей. Каждую ночь, засыпая у Андрея на груди, я вспоминала по минутам прошедший день. Записывала глубоко внутри, чтобы потом, когда все закончится, я могла бы "перечитывать" эти мгновения снова и снова. Перебирать их, касаться кончиками пальцев, отматывать назад, прокручивать вперед, окунаться в них с головой.

Никогда не думала, что он может быть таким… Да, вот оно это слово, то самое слово, которое я бросила ему в лицо в самолете, и оказалась неправа. Он настоящий. Он такой настоящий, что все остальные рядом с ним кажутся пластмассовыми куклами на шарнирах. Искусственными, блеклыми, серыми. Как я только могла считать, что он холодный, ледяной, да он самый настоящий вулкан. Торнадо. Опасное, огненное, разрушительное и непредсказуемое.

Я никогда в своей жизни столько не смеялась, как в эти дни. Мы зверски дурачились. Так дурачились, что у меня скулы от хохота сводило.

Играли в карты на желания, и я миллионы раз проигрывала под его наигранно зловещий хохот и приподнятую бровь. Он придумывал для меня изощренные наказания, а я с радостью их исполняла, а этот чертов Мефистофель издевался каждый раз, когда я в бешенстве швыряла в него карты и топала ногами от обиды.

— Ты спрятал карту, Воронов. Ты засунул ее в карман. Не лги. Ты нарочно меня дуришь.

— Это ты специально проигрываешь, мелкая. Тебе нравится исполнять мои желания, признавайся?

— Вы мухлюете, Ваша Светлость. Вы — шулер.

— Ну да, ну да. Конечно мухлюю. С блондинкой остается только мухлевать.

— Ах ты ж.

С кулаками на него, пока не подмял под себя, заводя руки за голову и сдирая зубами платье на груди вниз, чтобы обхватить губами сосок и заставить замолчать, выгибаясь навстречу со стоном.

— Шуле-е-е-ер.

— Ведьма.

— Ты — ненасытное животное.

— "Ваша Светлость"… Забыла?

— Ваша Светлость, вы озабоченный маньяк.

— Светлостям такое не говорят.

— А что им говорят?

— Им говорят, как хотят их ублажить.

— Еще чего.

— И еще исполнить все их прихоти. Да-а-а, вот так… раздвинь ножки и впусти меня.

— И не подумаю. Берите сами.

Резко перевернул на живот, притягивая за ягодицы к себе и врываясь в меня, как одержимый. Без раскачки и прелюдии, взбудораженный нашей перепалкой.

— Вот так? — рычит в ухо и кусает за затылок, надавливая на поясницу и заставляя прогнуться.

— Да-а-а-а…

— Ваша Светлость. Говори.

— Да-а-а-а, Ваша Светлость.

Он брал меня снова и снова. Везде, где можно и где нельзя. В машине, на постели и у двери, и в музее, в театре. Брал властно, иногда яростно, иногда очень нежно и долго, иногда только ласками доводил до безумия, до исступления.

Смотрела на его длинные пальцы и покрывалась румянцем, вспоминая, что он мог ими делать со мной. Когда мог и как мог.

— Смотри на сцену, девочка, и постарайся не стонать, — тихим шепотом на ухо во время концерта в Венской опере, и я чувствую, как скользит ладонью по внутренней стороне бедра, под шелк трусиков. Закусив губу, цепляясь за ручки сиденья, тяжело дыша и глядя на сцену, где оркестр играет Венский вальс.

— Тебя так сильно возбудила музыка, Александра? — отодвигает шелк в сторону и ласкает медленно, дразнит. То останавливается, то ускоряет движения. Под музыку. Заставляя впиваться в сиденье, кусать губы и сжимать колени.

Всхлипнуть, когда, подведя к точке невозврата, резко вошел пальцами внутрь и услышать его властный голос:

— Тшшш, маленькая, не так громко. Молча… Да-а-а-а, вот так. Молча.

И, закатив глаза, дернуться всем телом, когда накрыло оргазмом. Под взглядом его горящих темных глаз и аплодисменты публики.

Андрей отвернулся к сцене, улыбаясь уголком рта и облизывая пальцы, а потом, после концерта, осатанело врывался в меня на лестнице, за кулисами и гримерками, прижав к стене и подхватив под колени.

Мне не верилось, что это все происходит на самом деле. Все это сумасшествие, в бешеных дозах и количестве. То, как Андрей смотрел на меня… Никто и никогда раньше не смотрел именно так.

А ему словно было все интересно. Все, что меня касалось. Все, что я делала и делаю, и даже собираюсь сделать. Он мог позвонить мне днем, чтобы спросить об этом. Или узнать о моем настроении и когда я в последний раз сегодня улыбалась. Конечно же, в ту минуту, когда он об этом спрашивал. Я улыбалась каждый раз, когда думала о нем.

Он часто смотрел, как я ем, смеялся, и я замирала от блеска в его глазах, от звука голоса, от тихого или хриплого "Александра". Он клал кусочки еды мне в рот, слизывал с моих губ джем или варенье, а иногда соус. Я смеялась и пачкала ему лицо, чтобы потом жадными поцелуями поедать с него это безобразие, наслаждаясь самой нереальной близостью с ним. Ближе не бывает.

Когда мы летели в самолете, я подумала о том, что это конец. Должно же все когда-нибудь закончиться… Наверное, пришел этот день. А потом поняла, что нет… И завтра нет, и послезавтра. Он меня не отпускал.

И я начала верить. Может быть, напрасно. Но я была слишком счастлива, а счастье не признает диссонанса. Оно ослепительно в своей эгоистичной красоте, и ему плевать на последствия.

* * *

Я смотрела, как Карина ставит фотографии матери на тумбочку в своей комнате. Поглаживая с любовью рамку большим пальцем и вытирая невидимую пыль. Она час назад приехала от брата Андрея, где гостила, пока мы были в Вене. Сказала, что отец посчитал небезопасным оставлять ее дома одну, и она прекрасно провела время с племянницей.

"Небезопасным?"

Да в этой крепости, по-моему, мухи без разрешения охраны не летают. Карина переставила портрет ближе к свечам.

— Я всегда беру ее с собой, когда уезжаю. Так мне кажется, что она рядом. Смотрит на меня.

— Она и так всегда рядом, — тихо сказала я, и почувствовала себя воровкой.

Стою тут с ней, в ее спальне, после того, как она с радостью бросилась мне навстречу, обрадованная очередным "сюрпризом" от отца и на скорую руку состряпанной причиной — я решила записать с ней диск, а отец готов вложиться в это мероприятие в виде подарка. А на самом деле у меня все тело саднит после безумной ночи с Андреем, и губы от поцелуев болят.

Я ворвалась в их жизнь и отбираю у нее отца, набиваясь при этом в подруги. Так отвратительно. Так низко и мелочно. Мне вдруг захотелось уйти из ее комнаты, но Карина заглянула мне в лицо и с беспокойством спросила:

— Ты такая бледная. Устала?

— Нет. Совсем нет. Я как раз все эти дни отдыхала, а потом Андрей… Андрей Савельевич пригласил меня к вам для записи и погостить на время зимних праздников.

— Ох уж этот папа. Балует меня в последнее время. Наверняка придется за это жестоко расплачиваться.

Она рассмеялась, а я подумала о том, что жестоко расплачиваться придется нам всем, когда она узнает, что происходит на самом деле.

— У тебя чудесный папа. Я бы хотела, чтоб у меня был именно такой отец. Он очень любит тебя.

— Да… любит. Это правда.

Карина тяжело вздохнула и снова посмотрела на портрет матери.

— Я очень долго этого не понимала. После смерти мамы я его ненавидела. Ненавидела так, что мне казалось, я лично могу убить его за то, что она умерла, а он остался в живых. Мне хотелось причинить ему боль за все, что со мной произошло. За каждого из тех уродов, что меня трогали… Хотела, чтоб он прочувствовал, каково это, когда тебя раздирают на части, а перед этим убивают мать на твоих глазах.

Я замерла, чувствуя, что она говорит нечто очень важное для нее. Скорее даже, говорит себе, а не мне.

— Каких уродов? — тихо спросила и подошла к ней сзади.

— Тех, что убили маму, а потом насиловали меня в машине.

Я судорожно глотнула сжатый воздух спальни, а она продолжила говорить. — Мне тогда казалось, что меня убили вместе с мамой. Я вроде как живая, но на самом деле, как ходячий мертвец, гниющий изнутри. Меня нет. Они измазали меня, изгадили, разорвали в лохмотья… И никого нет, с кем можно об этом поговорить.

Я невольно сжала ее плечи и теперь уже медленно выдохнула, не перебивая, давая ей говорить. Вот что ей снится по ночам… Вот почему плачет и кричит.

— Потом мне захотелось сдохнуть или забыться. Чуть на наркоту не подсела, представляешь? Настя помогла тогда. Ты помнишь Настю? Она была на моем дне рождения?

— Да. Я помню.

Настю я запомнила хорошо.

— Она с папой… Они давно уже вместе. Правда, делают вид, что между ними ничего нет, но я-то знаю. Не маленькая уже. Видела пару раз, как обнимались. Да и папа всегда с ней. Сколько лет уже. Настя… она бы ему подошла. Я так хочу, чтоб отец был счастлив, Лекса. Хочу, чтоб он улыбался, чтоб забыл обо всех ужасах, которые на нас обрушились. Забыл и начал жить, и, может быть, тогда и я смогу забыть. Я думаю, они поженятся…

Я почувствовала, как слегка закружилась голова и стало труднее дышать.

— Кто?

— Настя с папой. Он точно ей сделает предложение. Мне бы этого хотелось. У них все давно и очень серьезно. Настя в него влюблена.

Я сама не заметила, как разжала пальцы и опустила руки.

— Думаешь или знаешь?

— Ну такие вещи видно. Я же за ними давно наблюдаю. Сначала невзлюбила ее, что в дом к нам лезет… а потом поняла, как сильно она нам помогает прижать ублюдка Ахмеда. Настя же в полиции работает.

— Кого?

Меня аж пошатнуло, а Карина обернулась ко мне.

— Ахмеда. Он преступник. Криминальный авторитет… Папа чем-то ему не угодил когда-то. Это он виноват в смерти моей мамы. Ее убили его люди. И они меня насиловали, потому что он приказал. Ахмед — та тварь, которая разрушила нам жизнь. Он убил моего деда, и из-за него Макс с Дашкой… — она осеклась, а потом продолжила, — Если бы я могла, я бы сама выдрала ему сердце голыми руками, а потом расстреляла бы всех, кого он любит, если эта мразь вообще умеет любить. Я надеюсь, отец отомстит ему. Жестоко отомстит… Это мой папа умеет. Так отомстит, что он будет рыдать кровавыми слезами.

А мне показалось, что я падаю в пропасть. Спиной вниз. В ушах свистит реквием Моцарта. Почему-то именно он… тот самый Реквием по мечте. Разрывающими аккордами бьет по вискам, и от боли начинает печь глаза, а на горле невидимая петля затягивается, мне дышать нечем и в глазах рябит.

— Я расстроила тебя, да? Прости… разболталась. Я не хотела.

— Нет… Точнее, да… конечно расстроила, но это хорошо, что ты мне рассказала.

— Конечно. Мы же подруги. Ты не представляешь, как я горжусь нашей дружбой. Меня в дрожь бросает от мысли, что мы настолько близки.

А меня начало тошнить, зверски и беспощадно. Голову захотелось сжать руками, чтоб музыка в ней заткнулась. Прекратила играть. Чтоб стало тихо… и я могла думать. А она играла все громче и громче… так сильно, что у меня невыносимо болела голова.

"Ахмед приказал… застрелить всех, кого он любит… отомстить так, чтоб он рыдал… Жестоко отомстит… это мой папа умеет"

Я вспомнила наш первый с ней разговор… то самое предчувствие. Оно вернулось. Жуткой волной накрыло с головой и заставило покрыться мурашками озноба.

— Ладно. Я в душ. Завтра поедем в студию?

— Конечно. Обязательно поедем. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Лекса.

* * *

Я шла к себе в комнату, придерживаясь за стену, чувствуя, как меня шатает из стороны в сторону. Как продолжает играть в голове мелодия, но уже другая… от нее кровь стынет в жилах и сердце перестает биться.

Нет, я ни о чем не жалела и никогда не пожалею. Ни на мгновение. Я все равно понимала, что со мной он не будет. Я чувствовала это на подсознательном уровне. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком красиво, чтобы сказка длилась долго. Рано или поздно я все равно найду себя где-то в кромешной тьме, в дьявольском лабиринте собственных иллюзий, с широко распахнутыми глазами. Я не буду плакать, я буду раскачиваться из стороны в сторону, обхватив себя ледяными руками, я буду искать ту самую маску, чтобы спрятать свою боль под ней. Только уже не живая и не настоящая, с мертвым сердцем, от которого остались одни лохмотья, но даже об этом я бы не пожалела. Я бы все равно пошла до конца, если все вернуть обратно. Летела бы в тот же космос, а потом падала на лед, под которым торчат острые бритвы, ощущала, как они режут мое тело и улыбалась бы, как он любит… потому что я сама этого хотела.

Я закрыла за собой дверь спальни и на каком-то автопилоте подошла к телефону — три пропущенных от Андрея. Сотовый зазвонил прямо у меня в руках.

— Мелкая, это что за игнор?

От его голоса на мгновение стало тепло, а потом опять зверски холодно. Холодно и страшно, потому что он больше не казался мне настоящим. Опять не казался…

— Александра, ты почему молчишь?

— Я не молчу. Телефон в спальне оставила, пока с Кариной сумку разбирали.

— Ты что сейчас делаешь?

— Тебя жду.

— Правильно. А еще что?

— Не знаю… держу телефон.

— Нет, вот сейчас ты должна мне улыбнуться.

— Не буду.

— Это что за бунт на корабле?

Разве это может быть ненастоящим? Разве так играют? Когда твою жену убили, а дочь зверски изнасиловали — играют не только так. Дышать становилось все труднее и труднее.

— Я улыбаюсь.

— Ты врешь, а не улыбаешься, а я уже дома.

Я медленно положила сотовый на стол и тронула пальцами скрипичный ключик на цепочке. Андрей поднялся по ступенькам за считанные минуты, а потом сжимал меня в объятиях и жадно целовал, зарывался руками в мои волосы, стягивал в голодном нетерпении одежду и усаживая на стол, лихорадочно расстегивая ширинку… а я смотрела на него и опять хотела верить, что все по-настоящему. Что он и правда со мной такой. Ради меня. Для меня. И это не проклятая месть… в которой мне отведена главная роль.