Глава 5 · Слово и Дело Государево!

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ГОСПОДСКАЯ ОПОЧИВАЛЬНЯ. 14 июля 1743 года.

Ох уж эта, Настя!

Нет не та, что скулит у меня на плече. А та, что довела её до этого.

Настя смотрит на меня преданно и кусает губы.

— Петенька, что теперь будет?

А что я ей должен ответить? Успокоить? С три короба наобещать? Я не могу даже предположить, что тётушка мне на такую просьбу ответит. Да и связь наша с Настей начала меня сильно обременять

Минувшая ночь была бурной. Явление Анастасии было неожиданным. Она собиралась приехать позже. Через два дня. И вдруг такое.

Утром проснулась и в слёзы.

— Петенька, я тебя не брошу.

Представляете спите вы с подругой с утра пораньше и тут вам такое! То ли пора мысленно прикидывать как мебель переставить, то ли быстро прыгать в джинсы и на комсомольскую стройку срочно уезжать. Хотя… Это тогда она меня должна была просить «нас не бросить». Похоже я в трудах своих перенапрягаюсь. По срокам там и не могло ничего быть. Но, всё же…

— Не плачь, Настенька, — говорю полусонно, — никто меня у тебя не отнимает.

Всхлип.

— Хотя, хотят отнять, — прерывисто выдыхает Ягужинская.

Так! Что-то новое. Матушка решила, что мы близко с Настей сошлись и пора фаворитку менять?

— Ну кто этого хочет? — чуть приподымаясь выше по подушке спрашиваю любовницу.

— Они, они, — снова прерывисто начинает Настя, — они убить тебя хотят!

Выпаливает она и сваливается в плач.

Это явно не Матушка. И, пока я тут с Ломоносовым водород открываю и паровой насос строю, вокруг что-то происходит, и мои гости или выходы на балы не дают мне времени о том знать.

— Так, не плачь, успокойся, — произношу уверено, гладя любовницу по каштановой головке, — говори кто смог такой глупостью тебя напугать.

— Это не глупость, — собирается от лёгкой обиды Настя, — ко мне вчера Настя приходила, Лопухина. Сказала, что б я к тебе не привязывалась, а то потом буду горько рыдать.

Так вот оно что. Старая подружка вернулась после того бала с розой.

— Она просто тебе завидует, — шепчу ласково.

— Нет. В мае мать её была у нас, и она говорила, что плохо ей при нынешнем царстве, но, мол Ботта поехал в Берлин и скоро пруссаки спасут Иоанна с матерью и тогда всё петрово семя выжгут, — выдаёт Настя запальчиво, — и верные корабли уже готовятся из Риги забрать прежнего Императора.

А вот это уже серьёзно. Похоже, что муж Лопухиной, подвизавшись в моей антарктической экспедиции, взятие Динамюнде готовит. Разумовский шепнул на днях что туда перевели Брауншвейгское семейство и трёхлетнего Императора.

И тут меня как током прожгло. Матушка знает! Проверяет меня, приставив ту же Настю. Нет, не в том помогу ли я вернуть Трон Иоанну Антоновичу. Для меня его воцарение смерти подобно. А в том не затею ли я свою игру. Или не станет ли кто играть мной мне не того сообщаючи.

Приподымаю Настю. Сам встаю. Снова прижимаю её приобняв. Целую в голову.

— Так, солнышко, — приободряю её, лаская отливающую золотом кофейную шевелюру, — успокойся, всё мне расскажи и ничего не бойся.

Смахиваю катящуюся по красной Настиной щеке слезу. Целую в набухшие солёные губы.

— Я боюсь, — шепчет она мне.

— Не бойся, — шепчу в ответ, — сейчас поедем к Матушке-Императрице и расскажем ей всё в подробностях.

Вижу в глазах Насти испуг и беспомощность малолетнего ребёнка.

— Верь мне, Настя. Я тебя не брошу!

Всхлип и она снова прижимается ко мне.

Уже утро и никто меня не арестовал. Значит есть ещё время и на объятия и утехи. Даже чай думаю успеем попить. И письмо матери и отчиму Насти отправить. Мол ждём их у Елисаветы Петровны срочно. Без подробностей. Цильха пошлю. Он парень расторопный.

* * *

Обер-прокурор Священного Синода князь Яков Петрович Шаховской

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 14 июля 1743 года.

— Яков Петрович, — с лёгким укором произнесла Императрица, — ругается на вас Сенат.

— За что же, Ваше Императорское Величество? — изобразив удивление, ответил обер-прокурор Священного Синода Яков Петрович Шаховской.

— Говорят в волости царевича грузинского полное разорение учинили, — сказав это, Елисавета Петровна, под одним из посаженных отцом дубов остановилась.

— Ну, что Вы, Матушка, у него там язычники изволят шалить, — начал оправдываться князь, — они епископа Димитрия чуть не побили.

— И за что? — уточнила Императрица, — сказывай с чего там мордва бузит.

— В апреле ещё поехал епископ Нижегородский Димитрий по епархии, — начал рассказ Шаховской, — в Терюшевской волости увидел кладбища языческие и пожег, а тамошние крестьяне его обоз с дубьём обступили.

— Знаю о том, и что добрые христиане Димитрия в обиду не дали, но почто теперь-то мордва от пашен своих в леса с семьями бежит?

— Так крестится не хотят, Ваше Императорское Величество, и в рекруты, — пояснил обер-прокурор, — да и не мордва там живет вовсе.

— А кто? Татары? Или князь Дадиани горцев завёз? — удивилась Императрица.

— Да русские они! Говорят, ярославским говором, — грустно сказал Шаховской, — бежали в те края ещё от Ивана Калиты'. Пока прошлые царствования сносить капища и мечети да крестить повально не начали, сидели спокойно. А теперь во против власти пошли.

— Против церкви или власти?

— И против Христа, и против Вас пошли, ироды! — отчеканил князь, — новокрещен Несмеянка Кривой, на общей их сходке, крест с себя снял, волость от законов и податей Короне Российских свободной объявил, говаривали они, что справедливой власти в Империи нет, а праведного и правильного Царя Ивана по младенству злые немцы петровы и попы изгубили.

Лицо Императрица через пудру налилось красным.

— Крамолу извести! — почти прошипела она сухо, — зачинщиков сжечь! Надо — войска направлю смутьянов крестить.

— Сделаем Ваше Величество, — выразил с поклоном полную готовность Шаховской.

Подбежавший лакей застыл в метрах пяти в полупоклоне, тяжело дыша.

Запыхался.

— Говори, — приказала императрица.

— Там. Ваше. Императорское величество, Цесаревич Пётр Фёдорович пришли с графиней Ягужинской, — не отдышавшись выпалил слуга, — срочной конфиденции просят.

— Зови! — отрубила Императрица, — а ты, Яков Петрович, иди. С убытками царевичу Бакару Дадиани казна разберётся.

Шаховской поклонился и ходко направился за убежавшим лакеем. Почто Наследник пришел? Лишние знания — большие печали. Обер-прокурору священного Синода уже хватило гнева Государыни на сегодня.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДОМ ПОСЛАНИКА БЕСТУЖЕВА. 14 июля 1743 года.

— Семён! Семён!

— Да, барин.

— Анна Гавриловна, изволит почивать? — граф Бестужев по давней холостяцкой привычке предпочитал не беспокоить ночами свою уже не молодую жену.

— Сейчас у Анисьи спрошу, барин, — слуга быстро исчез за дверью

— Да, поспешай!

Постарел Сёмка, а ведь сызмальства при нём. Да же по заграницам сопровождал, даже по-шведски и по-немецки говорит сносно. Впрочем, и сам Михаил Петрович заметно сдал. Какой из тебя волокита в пятьдесят четыре года?

Оттого и женился. Как брат не протестовал. Только батюшка Пётр Михайлович брак одобрил и не дал своим сыновьям разругаться. Дай ему Бог здоровья!

Пока Михаил Петрович по заграницам родину представлял младший брат успел и в опалу впасть, и сделаться вице-канцлером… Почитай за второго человека идет теперь в Русском государстве. Ой, больно будет падать братишке, ой больно. Как Алексей их всех в графы поднял, так, случись что, и на дыбу за собой потянет. Одна надежда теперь на падчерицу. Девица вроде не глупая, но с таким перспективным любовником и голову вскружить может. Укатила к нему вчера. Дала и родителям намиловаться…

— Михаил Петрович, — прервал рассуждения барина Семён, — боярыня час как встали, одеваться изволят.

— Скажи, что я её жду, вскорости, — сказал граф, — и пусть нам здесь кофе накроют.

Семён кивнул и снова скрылся за дверью.

Уже через пару минут, шурша юбками пришла жена.

— Здравствуйте сударь, — улыбнувшись мужу чуть наклонила голову Анна Бестужева, — как ваше здоровье? Как изволили почивать?

— Здравствуй, лапушка, — Михаил невольно улыбнулся, — вашими молитвами превосходно.

Сколько же он эту женщины ждал!

— Я тоже здорова, — ответила улыбкой Анна и перешла на французский, — mon cher, ты здорово меня вчера помял… хочешь продолжить?

Граф был доволен, не зря он практиковался в европейских салонах. В дипломатическом поприще то дело нужное и достойное. Но и прежний муж Анны, генерал-прокурор Ягужинский, светлая ему память, тоже не был невеждой…

— Конечно моя радость, но попозже, — с видимой грустью произнёс граф.

— А что так? У тебя дела? — с лёгкой «обидой» ответила жена.

— Нет, лапушка, просто принесли срочную записку от твоей дочери, — сказал Бестужев, протягивая скреплённое сургучной печатью послание, — я не стал читать, но курьер от неё ждет ответа.

— Что бы это могло быть? — озадачилась Бестужева.

Подойдя к письменному столу мужа, она взяла канцелярский нож вскрыла сургуч и начала читать. Лицо её только сильнее озаботилась.

— Что пишет Анастасия? — всё также по-французски осведомился граф.

— Просит срочно приехать в Царское, — ответила Анна, — ничего не понимаю, читай.

Вскрытое письмо вернулось Бестужеву. Он пробежал глазами по коротким строчкам так же писанным французским:

«Маменька, прошу Вас срочно с мужем прибыть в Царское Село к Императрице. Мы уже выезжаем».

И ниже приписка другим подчерком:

«Анна Гавриловна, ждём вас с Михаилом Петровичем у Матушки-Императрицы. Будьте смелы и можете рассчитывать на мою поддержку. Выезжайте как прочитаете тотчас!»

Руку цесаревича Бестужев-Рюмин признал.

Он поднял глаза на жену. Та приподняла плечи в удивлении.

— Лапушка моя, Анна Гавриловна, — начал издалека граф, — что третьего дня сказал врач?

Хоть вопрос бы не прямым, но жена знала о чём муж спросить хочет.

— Праздная она, но здорова, кровь правильно отходит.

Муж с недоверием посмотрел на жену. Но, зачем старому семейному врачу врать?

— Тогда что происходит? — спросил супруг спокойно.

— Милый, не могу знать, — с лёгким волнением и по-русски выпалила Анна, но опомнившись перешла на французский, — может влюбился…

Бестужев обхватил рукой лоб. И тут же её опустил. Чему быть — того не миновать.

— Семьооон! —

— Да, барин — в этот раз без задержки отозвался камердинер, — кофе готов!

— Вели срочно карету заложить! — сказал граф Бестужев-Рюмин чётко.

— Квадригу?

— Шестёрку! — отрубил граф, — Лучшую!

— Сделаем, — сказал, пятясь от барского гнева слуга и поспешил выполнять.

Он повернулся с взволнованное жене.

— Не беспокойся, лапонька, но, иди быстро собираться, — постарался успокоить он её, — что бы там молодые не решили на нас вины нет. И сути дела мы не узнаем пока не приедем.

Анна кивнула и ускоряясь пошла переодеваться.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 14 июля 1743 года.

Мы с Настей шли по ручку по парку. Настя плакала и едва не падала.

— Петенька, что теперь будет?

— Что будет, то будет, я тебя не оставлю.

— А матушку? — в какой раз за время пути из Петербурга спросила фаворитка.

— Что смогу — сделаю, если вины на ней большой нет, — говорю твёрдо и ободряю, положив свою правую ладонь на её держащую мой локоток руку.

Мимо торопится пройти обер-прокурор Шаховской. Остановился. Приветствует. Кланяется. Лицо озабоченное. Киваю ему в ответ.

Матушка ждёт под дубом, переминаясь с ноги на ногу.

Подходим.

Нас окидывают взглядом.

Настя, сделав вслед за мной реверанс, прижимается ко мне.

— Что, голубки? Спешили? — строго и с какой-то обидой говорит Императрица.

Вот так. Ни «здрасте» тебе, ни «со свиданием».

Матушка на взводе. Шаховской, крыса Синодская, чем-то Её то прогневал?

Не вовремя.

Но, говорить надо.

— Ваше Императорское Величество, — начинаю я официально.

Лицо Императрицы разглаживается. Брови идут вверх.

— Чего это ты Петенька, так официально? — с опасением, но и с какой-то заботой говорит тётка, — уж, не руки ли Анастасии просить хочешь?

Рот чуть скривился, а глаза смеются.

— Нет, что Вы, Матушка, — опешив выпаливаю я.

Чувствую, что Ягужинская чуть отстраняется и снова приседает.

— И правильно! За такого причудника как ты, я Настю не отдам, — говорит, чуть не смеясь Елисавета Петровна, — говори зачем поспешали!

Что же Шаховской такого наговорил что тётку так не отпускает?

Как бы снова не осерчала, как от Насти всё узнает, да в подробностях!

— Елисавета Петровна, — вдруг начинает Настя дрожащим голосом, — я Пете утром сказала, и мы хотели бы Вам…

Она запинается. Смотрит на меня. Я киваю.

Матушка напрягается.

— О заговоре сообщить, — выдыхает Настя, — но, Петя о нём с моих слов только пару часов как знает.

Лицо Императрицы наливается краской.

— Так, Петр Фёдорович, иди-ка ты погуляй, — говорит Матушка размеренно и спокойно.

— Но, Матушка, — пытаюсь возразить, глядя на Настю.

На смотрит на меня умоляюще, но кивает.

— Иди, иди, — говорит Императрица, — а мы пока с Настенькой поговорим и вместе до Зверинца прогуляемся.

Елисавета Петровна подманивает шатающуюся Ягужинскую ручкой. Берёт под локоток и кивает мне в сторону дворца.

Я стою не понимая, как поступить.

— Иди уже, Петруша, не трону я твою подружку, не трону, — делово, но по-свойски говорит тётка.

Я киваю.

С трудом мне удаётся повернуться и обратно пошагать.

Если тётка возгневается, то и сам я могу получить. Но, то не страшно. Снова посижу во дворце, да опыты поделаю. А вот Настя и мать её могут и головы лишиться. А я обещал защитить. Но чем больше-то им теперь поможешь?

Да, трудно носить Корону, но как же трудно следующим в очереди за ней стоять! Тётка сие знает. Был бы я у неё не единственный наследник — жил бы сейчас в Швеции сыто и спокойно. А тут, без дураков, много есть желающих мою шею на гвардейском шарфике поднять.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. КАМЕРНАЯ СТОЛОВАЯ.14 июля 1743 года.

Тётка с Настей гуляли часа полтора. Фаворитка моя (или уже подружка?) пришла усталая и зарёванная, но спокойная. Императрица запретила пока нам говорить.

Молча начали обед с тётушкой, а тут Бестужевы приехали. Велено им было ждать. Настю из фрейлинской не выпустили. Видно, было как напряжена Императрица. После первого она встала, велела мне продолжить обед, а гостей в Малую Гостиную проводить, да прислать писаря да двух слабо понимающих арапов с ятаганами. Мино меня пронесли скипетр и малую Корону. Видно, Матушка намерено суд да расправу чинить.

Во дворце всё замерло. Но, ора или ли плача я не слышал. Дверь зарылась и минуты через три вышел ошалелый Бестужев с рындой. Я видел в открытую дверь как он, разминая пальцы стоял у окна в коридоре, и черный служка был на карауле рядом с ним. Видно, что ошеломлён Михаил Петрович. Не с таким опасением он сюда ехал. А, глядишь ты.

Меня Бестужев не заметил. Чуть позже вывели его супругу. Он было дёрнулся. Но, рында его остановил и их развели в разные комнаты.

Интересно наблюдать за всем этим почти с самой верхушки власти. Совершенно другой объем и ракурс. Это вам не по-гардемарински меж двух столиц на пешкарусе колесить.

От Матушки вышел Ушаков с писарем. Я и не заметил, как он входил или даже приехал. Впрочем, во Дворце дверей много…

Кивнул мне учтиво и ушел в сторону, куда увели Бестужева. Настало видно время и отчиму Насти заговорить.

Матушка вышла уставшая, но спокойная. Интересно зачем она в коридор дверь открытой оставляла? Проверить меня или научить?

Вошла в столовую прямо в Короне. Скипетр служке на подушечку отдала. Руки под кувшином омыла, рушником их и лоб отёрла. Мои рекомендации соблюдает. Простая она всё же баба. Хоть и царственная.

Села на своё место. Подали кулебяку. С чем не понял. Не лезла в горло.

— Что, Петруша, постишься? — сказала, словно кость бросила.

— Наелся я матушка, пока Вас не было, — отвечаю уклончиво.

— Ну раз поел, то слушай, что буду говорить.

Она прожевала кусок, запила вином. Барыня!

— Что Настю привел молодец, — начала тётка, — я тебя боле не подозреваю.

— Меня? — я и не понял, как вырвалось.

— Тебя! Соколик, тебя! — настойчиво сказала тётка, — сама Цесаревной была и знаю, что даже без желания будешь высшей власти искать.

Я замотал головой показывая, что не про меня это.

— Мотай, мотай, — усмехнулась тётка, — на парик, пока усы не выросли.

Она снова приложилась к вину. Я тоже хлебнул. А то что-то в горле пересохло.

— Настю я сама к тебе приставила, да и за ней, кроме того, что раньше не сказала, другой вины нет, — продолжила Императрица, — молода она, а мать её дура, в дружбу верит, да за мужа решила стоять.

Похоже Настя верная бы жена была — в свою матушку.

— Мишку Бестужева сейчас допросят, да и брата я его вызвала, — с какой-то тяжестью сказала Елисавета, — нужны они мне, не хочу их сейчас терять.

Вошел камер-лакей.

— Государыня, там вице-канцлер Бестужев прибыли.

— Пусть ждёт, — ответила Императрица.

Лакей вышел.

Может не время, но развязать узел надо. Решаюсь.

— Матушка, Брауншвейгские — угроза твоему царствованию, пора бы вопрос решать.

— И что ты предлагаешь? — упершись в меня глазами спросила тётка.

— Ты — Царица. Я бы не хотел брать грех на душу, — начал я.

— Мне предлагаешь детей умертвлять? — почти зашипела тётка.

— Нет, Матушка, — твёрдо говорю, не отводя глаз, — предлагаю по-умному, может тебе муж твой сказывал?

Тётка опешила. Но, ненадолго.

— К себе что ли принять? — недовольно спросила Императрица.

— Держи друзей близко, а врагов ещё ближе, — выдерживая её взгляд говорю я, — а Иоанна достаточно прилюдно похоронить, тогда можно как сироту куда и определять…

— Я подумаю, — отрубила тётка, — а ты подумай, племянничек, под кого будут крутить тогда все заговоры!

— Под меня? — я искренне удивляюсь этой мысли.

— Ну, не под твою Катю же! — разводит руками тётка.

При чём тут Катя? Чья же она дочь? Петра? Не дедова, кузена. А, что, по возрасту подходит.

Но, я бы родню-то узнал! Хотя…

— Слово и дело Государево! — кричит кто-то из-за двери.

— Во, твой, как ты говоришь, «коллега» архиятор прибыл! — усмехнулась Елисавета Петровна.

Я тоже узнал голос Лестока. Похоже я опередил его буквально на пол дня.

— Это ты Иван Иванович? — кричит Императрица.

— Я, Государыня! — отвечают из-за двери.

— Входи! — командует Она, — а Бестужев, пускай ждёт!

Меня тётушка оставили. Похоже снова придется мне дворцовую науку на букли парика наматывать. Пригодится. Мне, конечно, сто лет. Но, это другой век. И мне в нём ещё долго, надеюсь, жить.

* * *