Глава 1 · Высочайшие проводы

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 29 апреля 1744 года.

– И как я выгляжу?

Лина кивнула.

– Печально.

– Что ж. И ты там не наряжайся. Не праздник.

Невеста лишь хмыкнула.

– Что я, родственников не хоронила? В Германии мрут не меньше, чем в России.

Киваю.

– Да. Мои родители, например.

Впервые вижу Лину в смущении и некоторой растерянности. Досадует, что ляпнула лишнего.

Не подумав.

– Прости. Я не хотела.

– Ничего. Это было давно. В общем, прошу тебя, скорби умеренно. Ты ведь его даже и не знала лично?

Кивок.

– Но, он – ребёнок.

– Чужой ребенок. Они через одного мрут. Не надо показных страданий. Просто печально постоишь рядом со мной и гроб уйдет в последний путь.

– Что мне надеть к случаю?

– Дорогая, я в женских нарядах ничего не смыслю, как и любой мужчина. Красиво, глаз радуется и хорошо. А что как называется, я не знаю. Любой нормальный мужчина помнит только была ли женщина одетой или раздетой. И то не всегда.

Возлюбленная хихикнула.

– А серьезно?

– Просто печаль. Траур, но в меру. Там будет много публики, в том числе послы всякие заморские, и за нашей скорбью будут внимательно смотреть. Так что давай обойдёмся без театра.

Усмешка.

– Как скажешь, любимый. Когда едем?

– Через час. Ты успеешь собраться.

Кивок.

– Тогда я пошла собираться.

Придирчиво смотрю на себя в опустевшее от Лины зеркало. Державные похороны – дело зело ответственное.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ. 29 апреля 1744 года.

Моросит дождь. Холодный. Погода просто отвратная. Даже коренным жителям Санкт-Петербурга (если такие вообще имеются в природе) хочется немедленно удавиться от скуки и безысходности.

Процедура весьма печальна. Я сравнительно давно в этом времени, но, никак не могу свыкнуться с уровнем детской смертности. Младенцы и в моё время умирали с ничего. Просто захлебнулся в собственных слюнях. Лежал на спине. Или другое что. В третьем тысячелетии медицина могла много чего, но не могла даже объяснить СВДС – Синдром внезапной детской смерти.

А на улице у меня XVIII век. Тут, как ни крути, медицина в эти времена, мягко говоря, весьма условная. Даже Иоанна Антоновича, маленького, лечили кровопусканием. Результат вон в том продолговатом помпезном ящике.

Идёт дождь, потому гроб закрыт и мы все идём в Собор.

Много провожающих в последний путь. Император, как-никак. Мы с Матушкой в первых рядах.

Державные похороны.

Церемония.

Честь по чести.

Умер малолетний соправитель Российской Империи. Все почести, которые предусмотрены протоколом. Петропавловская крепость, мраморная могила и белоснежная плита с православным крестом. Надпись золотом: ИОАНН ТРЕТИЙ АНТОНОВИЧ.

Мальчик, который не успел понять в какие Игры он рождён играть.

Кошусь взглядом на Лину. В меру полна печали. Но, без фанатизма. Вот и хорошо. Нам тут ещё многих хоронить. И не только тут.

Служили заупокойную службу.

Гроб открыли. Сразу запахло кислым спиртом. Умер неделю назад. Но, лежит как живой. Хорошо забальзамировали.

Мы крестимся, где требуется.

Лина – православная, так что она вместе с нами. Наша. А всякие иностранцы жмутся в сторонке, лишь свечи держат. Не их это храм. Не их. Пришли посмотреть и убедиться.

Прощание.

Родителей нет. В ссылке. Под Рязанью. Зато здесь подруга матери и фактически нянька покойного – баронесса Юлиана Менгден. Она была в числе последних видевших покойного живым. Премьер-майор Мюнхаузен видел Иоанна год назад, сейчас же он доставил его тело из Раненбурга. Заключение лейб-медика Майкла Маунзи бывшего при Императоре, посмертный акт осмотра подписанный Лестоком… Иоанн Третий Антонович мёртв.

Кладут цветы. Шепчут молитвы. Крестятся. Отходят.

Иностранные послы многие давно в нашей столице. Разговаривают меж собой. Немецкий, шведский, итальянский, французский… Прислушиваюсь. Все подтверждают, что, мол, да, действительно Иоанн Антонович.

Царствие ему Небесное.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НАБЕРЕЖНАЯ. 29 апреля 1744 года.

Историю пишут победители. Да, именно так.

Мы ехали сейчас в одной карете. Я, Лина, Матушка и Разумовский. Да, хочешь не хочешь, мы теперь в одной карете.

Нам вместе ехать не так далеко. Набережная. Наплавной плашкоутный Исаакиевский мост с Васильевского острова на Сенатскую площадь. Адмиралтейство. Дворцовая площадь. Зимний.

Наша карета едет следом, но, пока без нас.

На улицах никакого ажиотажа. Кортеж Императрицы – эка невидаль. Дело привычное для Санкт-Петербурга. Мигалок у нас нет, но зато есть конный отряд сопровождения. Включая моих четверых кирасир и двух кирасир для Лины. Матушка распорядилась её охранять и одну не пускать гулять по городу. Во избежание.

Времена нынче сложные. Очень ей не хочется возиться вновь с брачным марьяжем.

– Петруша, зайдешь в гости?

Киваю.

– Да, Матушка, если не прогонишь.

Усталая улыбка.

Замученная. Тяжелый сегодня день.

…

В Зимнем, моя подданная Катарина эдле фон Прозор, завидев меня, сделала реверанс.

– Государь.

Киваю.

– Здравствуй, Кать. Порадуешь нас чаем? Устали все.

– Да, Государь.

Конечно, сейчас она на службе у Императрицы Всероссийской, но, она моя бывшая крепостная «дворовая девка Катька» и между нами… ну, вы поняли. Не только чай, но, и к чаю.

Гримасы судьбы. Вчера девка крепостная, сегодня дворянка Гольштинии и чин её при Дворе Матушки равен полковничьему.

Я вернулся в залу.

Чего я распоряжаюсь в Зимнем?

А я и не распоряжаюсь. Просто чаю распорядился. А, если серьезно, то у Государыни-Матушки я главный эксперт по вкусному чаю, а Катя – моя ученица. Вот Императрица и отправила меня надавать Катарине ценных указаний.

Несколько минут и чай подан. С плюшками и мёдом.

Елизавета Петровна блаженно откинулась в кресле.

– Хорошо-то как… Петруша, племянник мой дорогой, что задумчив-то так? Всё прошло наилучшим образом.

Киваю.

– Да, Матушка. Просто думаю, что об этом всём напишут историки.

Усмешка.

– Ну, что напишут, то и напишут. Это будет после нас, и мы об этом узнаем только на том свете.

– Да, Матушка. Но, хорошо ли это?

Лисавет изогнула бровь.

– Объяснись.

– Матушка, есть выражение, что историю пишут победители. Это так. Есть ещё два мудрых выражения – «что написано пером, не вырубишь топором» и «кто платит деньги, тот и заказывает музыку». Зачем нам ждать того, что неизвестно кто потом напишет о нас? О нашей Династии? Не проще ли нам самим найти некоего мужа с именем. Или без оного, имя мы и сами ему нарисуем, это несложно. И поручить ему написание «Истории Государства Российского»? Истории, которая нужна нам, а не истории, которая будет нужна кому-то потом. И не факт, что этот «кто-то» через сто лет будет лоялен нашему Дому. Зачем нам это?

Императрица задумчиво пила чай.

– Однако, Петруша, хочу заметить, что многое, даже в истории моего царствования, не слишком лицеприятно характеризует меня для потомков. Да и история нашей Династии, мягко говоря…

– Да, Матушка. Тем больше нам нужно обратить своё внимание на сие. Иначе, тот же я предстану пред потомками недалёким дурачком, который всю жизнь игрался в солдатики. Но, это ведь не так, моя Матушка?

Усмешка.

– О, да, это точно. Не поспоришь. У тебя очень дорогие солдатики. Даже по небу летают и паром пышут. Хорошо, допустим. Что предлагаешь?

– Найти исполнителя. Дать денег. Помощников. Засадить за написание. Понятно, что мы будем знать, что он там сочиняет о нас и наших предках. Поправим. Направим. «История Государства Российского за тысячу лет».

Лисавет рассмеялась.

– Так-таки за тысячу?

Делаю озабоченность на лице.

– Мало, Матушка? Ты только скажи. Опишем историю и за десять тысяч лет. Со времён Атлантиды.

Смех.

– О, нет-нет, не надо от Атлантиды. А то докатимся до того, что наши предки повелели выкопать Чёрное море.

Киваю.

– И Азовское тоже.

– Вот и я о том. Душа моя, что скажешь?

Разумовский, не встревая в беседу до этого, поставил чашку на столик и вздохнул.

– Душа моя, ну, что я тут могу сказать? Мысль верная, как по мне. Зачем нам ждать того, что напишут о нас, если мы им можем дать прочитать о нас то, что хотим мы? Вот, к примеру, сегодняшнее событие в крепости можно подать и так, и эдак. А мы в Анналы Истории запишем именно так, как потом будут учить в университетах и гимназиях. Поколения будут расти с этим знанием и будут уверенны, что именно так всё и было. Даже если это и не так на самом деле.

Лисавет посмотрела на мою невесту.

– Лина?

– Матушка, я поддерживаю это начинание, если вы хотите слышать моё мнение. В Европе каждый новый правитель требовал от переписчиков излагать историю событий в выгодном для него свете. Более-менее объективна история написана в монастырях, но, она тоже написана в угоду правящему Папе Римскому. И, нередко, новый Папа требовал изменить летописи, отменяя решения прошлого Папы или даже целой эпохи Пап. История – очень мягкая наука. Как глина в руках гончара. Почему бы нам не слепить именно тот кувшин, который нужен нам?

Вновь на меня.

– И кто сие будет начертать?

Пожимаю плечами.

– Я не знаю, Матушка. Это просто мысль. Если будет твоё соизволение, то я подумаю над этим и доложу тебе свои соображения.

– На том и порешим. Действуй.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. УСТЬЕ НЕВЫ. ФЛЕЙТ «SØLØVE». 25 мая 1744 года.

С тяжёлым чувством Жак смотрел на уходящую в даль Российскую столицу. Гнев прошел. Но, он ни Бестужеву и его неблагодарной Императрице, вчерашний позор и сегодняшний апшид не простит. Эта, посаженная им, Жаком-Жоакеном Тротти, на престол, прижитая блудом девица, посмела его оскорбить! И это после того, как он, к неудовольствию своего короля, ей признание императорского титула принёс!

Желваки снова заходили на скулах маркиза.

Его выслали. Выслали навсегда. Вчера ему огласили высочайшее признание его persona non grata и категорический апшид-повеление – отбыть за границу «до истечения следующего дня». Маркизу не дали даже личные дела завершить! Он еле смог за тройную цену договорится о приличной каюте с капитаном этого датского флейта. Посольские дела принял де Сен-Совёр, а Жак не смог даже с Лестоком поговорить. Только с Брюммером накоротке. Тот попался ему невовремя и явно давал понять, что спешит. Но, кроме этого старого пройдохи, у де ла Шетарди не осталось верных клиентов при русском Дворе. Эта дочь обозной блудницы, всех за последние месяцы смогла извести.

Но, не это страшно. Даже Луи д’Юссон де Боннак, когда вернётся из Москвы сможет старые связи нарастить. Этот торгаш, по недоразумению титулуемый графом д’Алион, знает деньгам счёт и под видом коммерции уже многих чиновников и купцов русских прикормил. Беда не в том. Она, а точнее, Ужас, в том, что Парижу не на кого ставить! И за это, как бы, Людовик не захотел и самого маркиза на голову укоротить. А он-то тут при чём? Не мог он за полгода нового царя русским родить! Нет его! Даже невеста цесаревича настроена проавстрийски. Как и её папочка.

Три недели как похоронили Иоанна. Законного императора. Де ла Шетарди с Лестоком его тогда для воцарения Елисаветы Петровны свергли. Ан нет! Эта распутная девица перекрутила всё! Свергли, как оказывается, незаконную регентшу – мать императора. Как и та сама Бирона свергла до этого. И младенец Иоанн пребывал все эти годы с семьёй по малолетству. Так как его «соправительница», не хотела его по детскому состоянию с роднёй разлучить. Мол правили, как уже было раньше, две ветви Романовых. Иван же с Петром вместе на троне сидели? Вот так же и потомки их…

Свергнутая Анна Леопольдовна маркизу теперь точно ничего не простит. Хорошо, что хоть барон фон Брюммер правой рукой при русском цесаревиче. Тот вроде был близок с Бестужевыми, но, остыл. Да и Франции не вредил. Но, силы за ним пока нет. Вычистила всех за эти годы Елизавета. Кто против неё, те молчат. По одному. Скупо переглядываются. Ждут. Но, партий никаких нет.

Последних Ушаков выгреб, когда Жак пытался о судьбе родителей прошлого императора разузнать. Точнее, о его сестре. Как оказалось, уже о двух. Старшая глуховатая девица. Лучшая для Франции царица была бы здесь! Но, к ней не подступиться. Да и мала она совсем. Вот и выслан теперь маркиз за этот невинный интерес! А Лесток сидит под домашним арестом. Курьер же сгинул совсем.

Что ж обыграла его русская Императрица! Партия окончена. Но, Игра – нет!

Что мешает юному Ивану «чудом уцелеть»? Пусть не здесь. Пусть не сейчас. Но, было уже такое и может случиться вновь. Пусть уже и без Шетарди. За свой апшид маркиз уже отомстил. Весточка ушла, и верные люди дня через три подпалят Москву. Нет нужды сберегать шальных наймитов теперь. Жаль, что в Петербурге не осталось у него даже таких лихих, но зато смелых людей.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КРОНШТАДТ. 19 июня 1743 года.

Сегодня день знаменательный, хоть и скрытый пока от глаз джентльменов и более приличной публики.

Экспедиция.

Как она сложится? Да Бог её знает. Море полно случайностей. Потому «почтеннейшую публику» беспокоить не стали. Моя Лина готовится к свадьбе. А, что Матушка не приехала – так срок у неё большой.

Елисавета Петровна в части флота вроде успокоилась. Всех перепроверили. В ком сомневались – отправили служить в Астрахань или Архангельск. На Балтику же опытных в полярном плавании позвали. Нерадивых снабженцев, кригс-комиссаров да адмиралов от дела отстранили. Ушаков даже помог с толковым администратором. Я, с рекомендованным им, Фёдором Ивановичем Соймо́новым говорил в Москве дважды. Потом беседовала Императрица.

В чине действительного статского советника и обер-штер-кригскомиссара его в марте гражданским Начальником экспедиции утвердили. Но, не он сегодня главный. Его даже здесь нет. Его отряд («Счастие» и «Святой Андрей») отбыл на прошлой неделе из Ревеля. Докупить всё же многое надо в Киле. Я уже распорядился домой посодействовать. Ещё и ученых приглашенных на борт взять. Не хватает у нас пока их в нашей Академии в Петербурге.

– Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество!

Приветствует меня контр-адмирал Калмыков. Знаменитый «табачный капитан». Калмык, учившийся за своего нерадивого хозяина навигации в Европе и потом выкупленный у того по весу табака после возращения. Такая вот о нём в истории байка.

– Здравствуй, Денис Спиридонович.

Жму руку. Приветствую всех. Экипажи «Святого Петра» и «Славы России». С трудом я эти флагманы у Адмиралтейства вырвал. Едва укрепить к отходу успели. С экипажами проблем нет. Капитанами князья Несвицкий, Скуратов, Римский-Корсаков, Урусов. Но двое последних уже на пути в Киль. Овцых, Малыгин, Харитон Лаптев… Опытные полярные волки Великой Северной Экспедиции. Команда и суда посильнее тех, с которыми Беллинсгаузен в моём времени Антарктиду открыл. Научную часть взял на себя сам академик Жозеф-Никола де Лиль. Старик ещё крепок и очень хочет, как и в Сибири, сделать, за Южным полярным кругом, звёздные карты и наблюдать «прохождения планет по диску Солнца». Под его имя многих европейских ученых удалось в экспедицию сманить. Но, наши моряки тоже во многих науках сведущи. Пока доплывут, их, и взятых в Академии русских адъюнктов, и студентов, ещё европейцы поднатаскают. Так что будут тамошние бухты и острова, и русские фамилии носить. Мелочь вроде, но важно.

– Дозволяете ли отплыть, Ваше Императорское Высочество?

Смотрю на обратившегося Калмыкова. Этот дойдет. За его народом долг перед Чингисханом. А я ему даю шанс достичь заветного для монгола «Последнего моря». Не за просто так, конечно. И не только для славы Отечества. Мне нужна Патагония и базы в Австралии нужны. Это не идея-фикс. Сейчас самое время столбить морские пути. Антарктида – это замечательно. Но ею сыт не будешь. С пингвинами какая торговля? Но, надеюсь, что их моим капитанам удастся привезти.

Базы, бухты, порты. Без них мы Океан никак не освоим, не говоря уж, что не покорим. Вражины-конкуренты пропустят нашу научную разовую экспедицию. Их мотив понятен. Пусть русские надрываются, а мы воспользуемся их открытиями. Но, наладить торговые пути через их порты нам не дадут.

Потому – Океан. Что получится? Бог весть. Посмотрим.

Господи, спаси и сохрани людей сих. И, вообще, всех. Ты ведь милосерден. Ну, хоть иногда, прости Господи. Пути Твои неисповедимы. Впрочем, как и мои. Сам их не ведаю. На всё воля Твоя.

В этом времени, я, почему-то, начал быть религиозным. Не так чтобы совсем, но, шевельнулось что-то в душе. Циник и скептик уходит на второй план.

Киваю.

Адмирал взлетает на борт.

Машу рукой и кричу.

– Цагаан Зам!

Денис Спиридонович слышит и вскидывается от родного пожелания «Белой дороги». Теперь точно дойдет и вернётся! Знаю я монголов. Упорный народ. Надёжный. Люблю их.

Зря что ли в Бурятии полгода в срочку служил?