Глава 5 · Прогрессорство со скоростью света

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. УСТЬЕ ЛУГИ. ЕЛИСАВЕТПОРТ. 15 декабря 1747 года.

Палатка на заснеженном холме.

Отнюдь не туристическая, как вы понимаете.

Шатёр.

Сообразно статусу сидящих в нём.

Что могут делать два дворянина самой высшей пробы в таком шатре зимой? Понятно, что – пировать!

Нет, у нас не было кутежа и прочей пьянки. Мы пили красное сухое, кушали мясо и сыр, вкушали прочие блага кулинарии, соответствующие основному блюду и историческому моменту.

– Так что, куме, – на свой малороссийский манер, молвил Разумовский, – так едешь в свою Германию?

Киваю.

– Да, кум. Как думаешь, кумА отпустит кУма с должности?

– А что ж не отпустить-то? Засиделся ты в должности. Скучно тебе. И я вижу, и она видит, и Лина твоя тоже видит. Тесно тебе. А война отлично прочищает мозги. Экспедиция твоя почти готова. Англичане дали деньги и добро. Зря что ли мы союзники.

– Пока – союзники. У Англии нет вечных союзников, есть только вечные интересы.

– Да, Пётр. Как и у всех. Но, пока нам по пути с ними.

– Согласен.

– В общем, кум, наливай, а то сидим всухую.

Наливаю.

Да, мы – кумовья. Причём перекрёстно. Лёха – крёстный отец Натальи, а Лисавет – крёстная мама Павлика. Я, в свою очередь, крёстный сына Лисавет и Алексея, а Лина – крёстная мать их дочери. В общем, мы теперь родня во всех смыслах.

– Может воздухом подышим? Надоело сиднем сидеть.

Разумовский усмехнулся.

– Я ж говорю – тесно тебе. Ну, изволь, пошли.

Мы накинули шубы и вышли «во двор» шатра.

Холм. Луна. Снег. Лёд. Внизу горят костры.

Башня семафора, пользуясь хорошей погодой и видимостью, передавала световые сигналы в ночь. На той стороне замерзшей Луги другая башня ответила, подтвердив приём сообщения.

Скрип механизма и вот «наша» башня передаёт сигнал уже в сторону дороги на Санкт-Петербург. Ответное «подтверждаю приём». С той башни сигнал просемафорил дальше, на башню в десятке вёрст от нас. Оттуда сообщение пошло ещё дальше. Меньше чем за час, сообщение получат в столице. Что-то просигналят в ответ.

Пока шла обкатка линии семафорной световой и механической связи, в виде шестовой системы знаков при слишком ярком солнце.

Прожектор Рихмана помогал обеспечивать яркий свет без применения электричества. Десять башен от Елисаветпорта до Ориенбаума. Пять минут и первые знаки примут связисты на башне дворца и побегут с депешей к Лине. Ещё семь башен, и весть из Еслисаветпорта, через Петергоф и Стрельну, примут спецы главпочтамта Санкт-Петербурга. Или Царского Села.

Понятно, что сообщение передавалось познаково и длинные письма передавать сложно и дорого. А короткие депеши вполне быстро доходили до требуемого абонента. Уж лучше, чем гнать гонца сквозь зиму двое суток.

Всё просто. И эффективно.

На бумаге.

На самом деле это система из двадцати двух башен, при каждой из которых техническая команда, мини-гарнизон для охраны, почтовая станция, как для проезжающих по «дороге», так и для отправки верхового гонца, в случае тумана и плохой видимости. А всё это появляется не вдруг. Плюс Алексей лично курировал строительство промежуточного пункта в Гаркале. С приличным постоялым двором и даже с флигелями для знатных гостей.

У нас год ушёл на сие. И Матушка требует линию связи с Первопрестольной. А это шесть десятков башен, техников, почтовых станций, постоялых дворов, трактиров и военных гарнизонов.

И люди. Специалисты. В основном флотские. Но, Матушка не отдала систему в ведение Адмиралтейства, как они того сильно хотели и добивались, а образовала Коллегию путей и связи. В прямом подчинении Царице. Императрица вняла советам моим и мужа, что отдавать системы связи в чужие руки нельзя категорически. Вдруг что – стратегическая схема переворота/революции известна со времен дедушки Ленина: «Мосты, телеграф, телефон». Потом газеты и банки. И, распропагандированный гарнизон, который будет «сохранять нейтралитет» пока какая-нибудь решительная группа будет власть брать.

Впрочем, Лисавета не была дурой. Ведь она сама захватила власть по той же схеме. Поэтому с нашими доводами она согласилась. Так что, пока, на линии Елисаветпорт-Петербург-Царское Село идёт откатка системы.

Про Москву, понятно, что не вдруг. Мы, конечно, готовились масштабировать опыт, подготовку персонала и производство. Но, по моим скромным оценкам, такой вот телеграф между Москвой и Петербургом заработает где-то в году 1750-му. А я ещё хочу линию Петербург-Сестрорецк. И до Нижнего Новгорода тоже.

Линия Петербург-Москва пройдёт через Новгород-Вышний Волочёк-Тверь связав эти города между собой. А от Еслисаветпорта посты связи пойдут вверх по Луге, до канала, связывающего Лугу с системой Волга-Кама. Координация грузопотока и работы систем каналов просто жизненно необходима. Не говоря уж о том, чтобы строить железную дорогу.

– Лёш, ты там в Москве проследи, чтобы они делом занимались, а не челобитные всякие Матушки сочиняли. А то у меня со строительством дворца у Боровицких ворот Кремля просто беда. Много причин, но стройка почти остановилась. Надо менять управляющего. Сам понимаешь, от Первопрестольной так же будет идти движение по строительству телеграфа на Тверь. А я что-то сомневаюсь, что без волшебного пинка они хоть что-то путное сделают. А то, пока я буду по Европам, тут вообще всё встанет.

Кивок.

– Послежу, не волнуйся. И Лисавет очень заинтересована в этом деле. И за дворцом твоим присмотрю.

– Спасибо, Лёш.

Ну, дай-то Бог, как говорится. Надеюсь к 1760-му году основные линии на Урал, по Волге-Каме, и на юг, через Тулу, Орёл, Курск на Харьков уже заработают. А, может, и на Азов. Нам ещё Новороссию на бебут брать. Да и Швецию воевать так или иначе. Потеря Гельсингфорса была для меня личным оскорблением.

– Какие планы по возвращению?

Пожимаю плечами.

– Детей буду делать. Приятный процесс.

– А серьезно?

– Серьезно? Осмотрюсь, что вы тут наворотили без меня. Развитие систем связи, паровых машин разных, техники. Генеральный план Петербурга буду пробивать у Матушки новый. И поехать хочу на Урал. На пароходе из Петербурга, через Лисаветпорт, через канал, по Волге. В Нижний хочу заехать. В Самару. С купцами и промышленниками потолковать. И до самого Урала. А там вообще много дел.

– Это ж экспедиция на полгода. Что Лина скажет?

– Вздохнёт. Но, поймёт.

Кивок.

– Повезло тебе с женой.

Внизу суета стройки не прекращалась. В ярких лучах прожекторов Рихмана и при свете астральных ламп, суетились люди, сновали с рычанием паровые трактора и паровые грузовики-самосвалы. Полевые испытания новой техники у нас. С комиссией. Всё, как положено. Ломались через раз, ну, как без этого.

Так что, стройка Елисаветпорта не заканчивалась даже зимой. В основном завозили материалы, пользуясь тем, что зима сковала грязь и воду. Часть сооружений порта и часть складов уже построена. Часть строилась. Часть пока в проектах всяких.

Планы были грандиозными. Крупнейший порт на Балтике. Морские ворота Империи. Планы были настолько грандиозными, что Матушка даже дозволила даровать своё имя порту. А Императрица своим именем для топонимов не разбрасывалась. Это вам не пошивочная артель имени XXVII съезда КПСС.

Строили уже полгода выше по течению реки канал, который должен связать водную систему Луги и Волги. Конечно, значение Петербурга, как порта, останется на уровне, но, Елисаветпорт даст нам лишние месяц-два навигации и возможность отправки-приёма грузов из Балтики в самоё сердце России. А водный транспорт, как известно, самый дешёвый транспорт. Тут не поспоришь.

Пароходов на Балтике пока толком нет. Особенно ввиду Петербурга. Пока строим верфь в Нижнем Новгороде в «Нижегородской верфи Сормово», после чего будем использовать построенные пароходы в «Волжско-Камском буксирном и завозном пароходстве на паях». Будем там производить, подальше от вражьих глаз. Пусть пока систему Волга-Кама-Ока осваивают.

Люди нужны. Много. Грамотных. Но, где их взять?

В Ново-Преображенском из моей школы уже второй выпуск крестьянских детей по четырёхлетней учебной программе. Организовал там даже что-то типа частной гимназии для особо одарённых выпускников моей школы. Потом найду применение каждому. В Ораниенбауме моя школа выпускников пока не дала, но процесс идёт. Но, до результата, – получения грамотных технических специалистов, пока очень далеко.

Организовать университет в Москве пока не смогли. Нет преподавательских кадров нужного уровня. Пока только в Петербурге у нас универ. Небольшой по европейским меркам, но, лучше, чем ничего. Часть студиозусов всё так же отправляем в Европу учиться за казённый счёт. С обязательством вернуться в Россию и отработать минимум десять лет на пользу российской науке и технологиям. Или деньги пусть возвращают в казну. С процентами. Особой отдачи я от них не ожидал, скорее ждал, когда количество образованных начнёт давать хоть какое-то качество на практике. Пусть не уровня Ломоносова или Менделеева, но, всё же…

Вообще, школами и медициной всякой занималась Лина. Матушка даже повелела образовать «Императорское общество вспомоществования знаниям и здоровью» во главе с Великой Княгиней Екатериной Алексеевной. Даже денег дала из казны. Учить крепостных детей за казённый счёт она не захотела, считая это опасной блажью, а вот мещанских учить дозволила. С медициной проще – чем больше податного производящего что-то населения, тем лучше и для казны, и для Империи в целом.

Я это самое «Императорское общество» именовал просто и без затей – Департамент кадров. Почему так? А потому что от имени этого Общества по Империи колесили наши экспедиторы в поисках самородков. Как взрослых, так и детей для школ-гимназий. Учитывая систему имущественных отношений, нам, при находке возможного самородка среди крепостных, приходилось выкупать у хозяина всю семью. Помещики быстро смекнули что почём, и начали предлагать кого и что попало за очень хорошие деньги. Приходилось разбираться. Торговаться.

Мне нужно очень много толковых людей. Иначе зачем я здесь? Прогрессор, блин.

Чем ещё запомнился год? Да, особо, ничем. С подлодкой пока ничего не получилось. У меня тоже авария за аварией. Двое погибших. Думаю, пора работы пока замораживать. Я не казна, у меня деньги не бесконечные и я их не печатаю. С аквалангами Кусто и прочими водолазными костюмами тоже беда пока. Нет материалов и технологий. Хотя и первая цель вроде есть – в этом году у острова Борсте в Финляндии затонул наш галеон «Святой Михаил». А груз у него был очень недешёвый – предметы роскоши для Императорского Двора Елизаветы I, который нужно было доставить из Амстердама в Москву. В общем много вкусного. К примеру, 36 табакерок из золота, инкрустированные драгоценными камнями. Недешёвая музыка. Пока ищем само место катастрофы, опрашиваем выживших и свидетелей. Обещаем награду. Потом будем думать, как изымать из царства Посейдона.

Но, пока, кисло.

Хреновый я попаданец. Хорошие попаданцы всегда умные и прозорливые. Могли спасти сей галеон. И, вообще… А я даже не знал о существовании этого корабля, до его катастрофы. Что там ведомства Матушки закупают для неё, где, по какой цене и чем будут доставлять мне как-то не докладывают.

С торпедами чуть лучше, думаю, что до ума доведём. В любом случае, на столетие раньше, чем в моей истории. Пока сложно, но, доведём. Тогда появится смысл в торпедных катерах и подводных лодках. А так до подводного минного постановщика полтора века ещё.

Весьма полезная вещь. Мы бы тут шороху навели на Балтике.

Из полезного – подбил Матушку на прокладку в Петербурге конки. Пока не парового трамвая. Но, и эта затея вызвала массу негатива у конкурентов. Переть в открытую против ТАКИХ учредителей, вроде меня и Разумовского, никто не стал в открытую, но неофициально уже заметили, что наши вагоны могут оказаться слишком пожароопасными. Вдруг. Внезапно. Если не охранять.

Думаю, что с пароходами будет то же самое. Хоть пулемёт ставь на каждый пароход. Увы, капсюль для унитарного патрона мы пока не изобрели. Эх, а как бы изменил пулемёт рисунок и характер современной войны! Так и вижу «большие батальоны Наполеона» против наших пулемётов! И посмотрим, на стороне ли Бог «больших батальонов!»

Шучу, конечно. Но, в каждой шутке есть доля шутки. В Сестрорецке и Туле не только самовары клепать умеют. Посмотрим.

Но, пока нагадала мне цыганка дорогу дальнюю.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 5 января 1748 года.

Сегодня – Крещенский сочельник. На службах церковных мы уже были. Скромно в кругу семьи сидим.

Отпустила таки меня Матушка с генерал-губернаторства. После праздника, даст Бог, сдам своё место князю Юсупову. Великому, за речные пути и русский театр, радетелю.

Но, сбылись мечты идиота – добро пожаловать на войну. Стараюсь этому радоваться. Уверен, что война по мне неописуемо скучает.

Уже шесть лет как.

Не убила тогда, так дам ей шанс.

Или не дам.

Екатерина показывает на меня пальцем, обозначает движение вдаль. И вопросительный знак. Далеко ли? Надолго ли?

Киваю.

Шевелю губами.

«Я вернусь».

Она кивает.

Горизонтально ладонь ко лбу и к подбородку. Рука к сердцу. Указывает на себя и жест горизонтальной ладонью от груди вниз. Вновь на меня жест.

«Папочка, я жду тебя».

Да, я полюбил эту девочку. Ну, и что, что она моя потенциальная смерть? В чём её вина? Только в том, что она законная наследница Престола Всероссийского? Тут как посмотреть. Может и нет. Но, при правильном прочтении, намного более законная, чем я сам.

Но, я принял её. И Лина тоже.

Она член нашей семьи.

Она называет меня и Лину папой и мамой. Мы уже устали объяснять, что это не так. Но, сердцу ребёнка не прикажешь. Она так нас видит. Родителей своих она и не помнит. Брата старшего и сестру тоже.

Катенька кормит меня засахаренными вишнями.

Я жую и киваю ей благодарно. Она счастливо прижимается к моей груди.

«Приезжай. Я жду».

У меня глаза на мокром месте. У Лины тоже.

Господи, какая светлая девочка. Умная и красивая. За что к ней так несправедлива судьба?

* * *

Скачу по полу гостиной на четвереньках. Катя на мне верхом. Смеётся своим странным смехом. Она не слышит своего голоса, и ей трудно контролировать то, чего она не понимает. Мы её учим, но трудно научить контролировать голос, если ты его никогда не слышала и не понимаешь, как он звучит вообще.

Глухонемые часто общаются со слышащими письменно, хотя вполне могут говорить вслух. Просто к их голосу нужно привыкнуть.

Катя – вовсе не глухонемая. Она слышит. Плохо и не всё. Себя она не слышит. Разве что через кости черепа. Перепонки если ещё не умерли, то почти на пути. Мы делаем, всё, что только возможно. И мы, и нанятые нами специалисты.

«Падаю на бок» и переворачиваюсь на спину. Катенька с хохотом пересаживается мне на живот и начинает меня щекотать.

Я, играя, верчусь и делаю вид, что мне щекотно.

* * *

Идиллия.

Мы с Катей рисуем углём. Лина читает Ташке книжку со стихами. Рукописную. Есть типографская, но, эту написала она сама. В смысле, собственными руками. В высшем свете до сих пор гадают, кто скрывается под псевдонимом «Агния Барто», что переводчиками выступили Цесаревич и Великая Княгиня. Стихи, конечно, «наши с Линой». Удалось её как-то на игру в рифмы развести. Так «случайно» у нас книжка и появилась. Детям нравится. Взрослые умники ошибки находят. Но, немцы же мы. Что с нас взять? Как умеем, так и переводим. Кого? Поедь по Европам и поспрашивай.

У нас ярко, тепло и хорошо.

Читать у нас дома все любят. Но со свечами чтение зимними вечерами – похороны глаз. Вот я и вспомнил о «лампах с наддувом» француза Аргада или Арганда. Решив что не стоит его озарения ждать, года полтора назад я «изобрёл» «Астральную лампу». Светит не хуже «лампочки Ильича». Лампа эта уже на моих мануфактурах и в домах. Она и в Зимнем на балах теперь светит.

Стоит ДОРОГО. Как и всё у меня для высшего света.

– Всё равно его не брошу! Потому что он хороший, – завершает Екатерина Алексеевна.

Таша радуется. Катя меня весело мучает. Полуторогодовалый Павлик тоже смеётся вслед за сёстрами.

Наконец, дети нас отмучили и отпустили с миром, занявшись друг дружкой.

– Дорогая, тебе чаю налить?

– Так поздно уже, не усну я с твоего чая Петер, – отвечает жена, – ты сам говорил, что нельзя сейчас много мне.

Киваю. Говорил.

– А зелёного, Линушка? – уговариваю супругу.

– Ну если зелёного, – вздыхает она, – тогда и детям немного налей, нет лучше им сока, Пауль чай не любит.

Киваю. Какая же она у меня красивая. И умная. Повезло мне с женой.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 января 1748 года.

– Счастье. Ты – моё счастье. Спасибо Господи, за тебя…

Горячий шепот любимой.

– Я так волнуюсь. Ты уезжаешь. Как я буду без тебя…

Жаркий поцелуй. Долгий и вкусный.

– Любимая, но я же вернусь к тебе.

– Это когда будет… Невыносимо долго…

– Я и раньше уезжал. Я, вообще, почти всё время в дороге.

– Да. Но, ты уезжал не на войну.

Целую успокаивающе.

– Ну, не такая там и война. Так, паноптикум. Цирк уродцев. Там без меня есть кому командовать. Я лишь поприсутствую, как представитель России. А то нас забудут пригласить за стол переговоров по итогам войны.

Как Матушка в 1746 году договор подписала, а англичане стали на будущий поход денег выделять, мы с Бестужевым интересную комбинацию замутили. Если выгорит. Пока я об экипировке да новациях беспокоился, Репнин армию подготовил. Да вот слёг после Новогодия с инсультом. Чуть с Матушкой не поссорился на Крещение, настаивая не добивать генерал-фельдцейхмейстера походом и заменить Василия Аникитича на Ласси, тот уже ходил туда в тридцать пятом годе. И успешно.

– Но, там же есть генералы.

Да. Генералов да бригадиров со мной идет немало. Хоть я бы и полковников с майорами предпочел бы на их места брать. Не очень генералы новому учиться охочи. Не всё я решаю.

– Но, там нет ни одного Кронпринца на поле боя. Я буду далеко от битвы. Что может случиться?

– Да, ну ка, повернись любимый.

Лина требовательно переворачивает меня на живот. Нежные поцелуи по всей длине рубящего шрама на спине.

– Ты, тогда тоже сидел себе в палатке и не планировал умирать. О твоей личной битве у Гельсингфорса до сих пор слагают легенды участники событий.

Хмыкаю.

– Кто, например?

– Хотя бы твой Арцеулов. Он мне много рассказывал о той битве в ночи.

Смеюсь.

– Господи, нашла кого слушать! Арцеулова! Да, он прибежал, когда меня уже убили!

Поцелуй в шрам.

– Не шути так, я тебя прошу. Умоляю. Не гневи Господа. Ты тогда выжил чудом. Меня не волнует, что ты убил тогда несколько нападавших. Это горе их и их жен. Ты – молодец. Но, если бы ты погиб тогда ночью? Как бы я жила?

Переворачиваюсь назад и шутливо напоминаю:

– Дорогая, у нас сегодня «русский день».

Да, у нас есть языковые дни. Через день мы говорим в семье на русском и на немецком языках. С детьми тоже. И со слугами. Они тоже учат и немецкий, и правильный, с моей точки зрения, русский язык. Точнее его вариант из будущего. И в школах моих «цифирных» преподают детям именно этот вариант. Язык будущего. В грамматику Адодурова – Ломоносова я его весь не всунул. Артачатся местные. Непривычно им. Пришлось, чтобы не забыть родную речь, даже для себя самого правила и словарик записать. А то у самого «экзерциции», «лошка», «зело» и «понеже» уже незаметно в речь проскакивают.

Во всех смыслах.

А ещё мы раз в неделю, в «свободный день», по очереди говорим на французском и английском. Два дня в месяц на каждый язык. Дети и слуги тоже. Такая вот у нас программа просвещения народных масс.

Лина вздохнула и покачала головой.

– «Русский день» – он там. За дверью. В супружеской постели я говорю с любимым на том языке, на котором говорит любовь в моём сердце.

Целует в губы. Осторожно прижимается. Живот мешает. Да, мы ждём третьего ребёнка. И я не уверен, что я успею вернуться из «командировки» к родам. Точнее даже уверен что не успею. Тут, как-то нет самолётов, а армия по дорогам движется долго.

Но, не ехать я не могу. По многим причинам. Я, вообще, с трудом добился от Матушки дозволения на сей вояж. Шесть лет она меня не подпускала к армии на пушечный выстрел. И лишь сейчас согласилась. И велела усилить охрану Лины и Павлика.

Династия не должна прерваться.

Ни на миг.

Но, и она понимает, что не может Цесаревич-Наследник прятаться за женскими юбками. Если не дай Бог что, то свалить нового Императора, без опоры его на армию и флот, очень просто. Лисавета слишком дорожит Империей, чтобы такую бомбу заложить под будущее Царствование. А мыслит она если не столетиями, то, точно десятилетиями вперед. Маленький Павлик тому доказательство.

– Наконец-то я увижу твой родной Дармштадт.

Лина вздохнула.

– Столько лет прошло. А словно, как будто вчера уехала.

Целую её висок.

– Не жалеешь?

Рассудительность Каролины и тут взяла верх.

– Даже если не привязывать вопрос к тебе, то, так или иначе, мне всё равно нужно было бы выходить замуж и уезжать из отчего дома. Всех наших дочерей ждёт то же самое. Наталью нашу. У нас с тобой всё счастливо сложилось. Мы даже поженились по нашему желанию, а не по желанию родителей моих или Матушки. Это редкость для Кронпринцев и принцесс. Нас обычно ни о чём не спрашивают. Продают, как скот. Мы даже имена для своих детей выбирать не можем. Или я, вот, Екатерина Алексеевна. Моё мнение кто-то спросил? Или твоё? Может мы не хотели это имя? Молчи и улыбайся… Спасибо, хоть частным порядком я всё ещё Лина…

Она говорила опасные вещи, но, она была права. Наше мнение Матушку часто не интересует. Мы чуть свободнее крепостных, у которых мужа продают одному барину, а жену с детьми другому…

А я ведь так хотел дочь Наталью назвать Ольгой…

Какое это имеет значение?

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 января 1748 года.

– Я вернусь к тебе.

Ответное:

– Я люблю тебя.

– И я люблю.

Лина плачет. Расставание – тяжелая штука.

– Иди, любимый. Долгие проводы – долгие слёзы, как говорят в народе. Fac quod debes, fiat quod fiet. Я буду ждать тебя.

Целую жену. Решительно разворачиваюсь и выхожу не оглядываясь.

– Государь.

– Всё готово?

Полковник барон Мюнхгаузен кивнул.

– Да, Государь.

Киваю. Командую своим кирасирам:

– По коням, господа!