Глава 17

Звездный молчал. Не просто замолчал на пару секунд, а погрузился в тяжелое долгое молчание. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь стены пещеры, в свое собственное прошлое или, может, в будущее, полное опасностей и врагов, о масштабах которых я не имел ни малейшего понятия.

Потом его плечи, только что расправленные, слегка опустились, как будто на них снова положили невидимый груз. Он тихо, сдавленно вздохнул, и этот звук был похож на стон — не от боли, а от необходимости снова объяснять очевидное.

— Духовные Вены, — произнес он наконец. Каждое слово звучало с усталой горечью, будто он пробовал их на вкус и находил горькими. — Это — путь большинства, мой в том числе. То, чему учат в школах для одаренных бедняков и в академиях для знатных отпрысков. Официальный путь Духовного Мага.

Он провел ладонью по своим волосам, белым, как первый зимний снег.

— После того как человек накопил достаточно Духа, ощутил его и научился собирать, он начинает формировать из него Вены. Это особые каналы, которые проращивают внутри тела сознательной волей и постоянной практикой. По ним энергия течет не просто так, а направленно. Быстрее. Мощнее. Подконтрольнее. Это позволяет использовать более сложные техники и запасать Дух на будущее. — Он отбивал пальцем по колену, перечисляя. — Выбросы сгустков силы на расстояние. Усиление ударов оружия или кулаков. Защитные барьеры, маскировка, даже лечение — если знать как. Все, что ограничено только фантазией, количеством накопленного Духа и… прочностью самих Вен. Следующая стадия на этом пути — Сердце Духа. Там вся энергия концентрируется в одном месте, в груди, образуя резервуар — ядро.

Он повернул ко мне лицо, и его глаза в полумгле Берлоги казались слишком яркими, видевшими слишком много.

— Ты идешь по другому пути. Не потому, что выбрал сам, просто такой ты. Твой путь — путь Духовной Практики. Здесь нет Вен. Здесь — Кровь Духа. Ты не строишь специальные каналы. Ты пропитываешь Духом саму кровь. Каждую ее каплю. Он становится ее частью, меняет ее. Потом идет Плоть Духа — когда энергия вплетается в сами мышцы, в ткани, делая их не просто сильными, а иными. Потом — Кости Духа. Основа, каркас, который уже ничто не сломает. Наконец, Тело Духа, когда энергия пропитывает все, вплоть до кожи и волос.

Он замолчал, давая мне это переварить. В голове щелкали шестеренки, складываясь в странную, но теперь четкую картину.

— А техники? — спросил я, потому что это был самый жгучий вопрос. — Я смогу так же, как они? Стрелять чем-то? Создавать эти… барьеры?

Звездный покачал головой. Твердо, без колебаний.

— Не в ближайшее время — это точно. Путь Практики — это путь внутрь, а не вовне. Ты не сможешь использовать техники Духа в их понимании. Твоя энергия не будет течь по каналам, в которых ее можно сфокусировать и выплеснуть. Ты не сможешь сформировать Вены, даже если захочешь — твое тело будет меняться в другом направлении. Твоя сила будет в другом. В теле. Ты станешь сильнее, крепче. Выносливее до абсурда. Твои раны будут заживать в разы быстрее. Яды, болезни, старость — все это будет иметь над тобой куда меньшую власть. Ты будешь жить… гораздо дольше, чем любой маг, не достигший каких-то невероятных высот. Твое тело станет твоим единственным и самым надежным оружием, щитом и инструментом. Но этот путь куда сложнее. Каждый шаг требует не просто тренировки, а перестройки самого себя. Впрочем, чего я рассказываю? Ты и сам уже должен был все понять на личном опыте.

Он кивнул на книжечку, которую я все еще сжимал в руке.

— Эта книга, попавшая ко мне по чистой случайности и благодаря моему любопытству, описывает первые три стадии. Сбор, Кровь, Плоть. Часть четвертой, Кости, потеряна. Ее тебе придется искать самому. По крупицам. Или… — он многозначительно замолчал, — додумывать. Доращивать метод самостоятельно. Когда я уйду.

Слова «когда я уйду» повисли в спертом воздухе пещеры неоспоримым, как закон природы, фактом.

Мне вдруг снова стало тесно в этом подземелье. Не физически — пространства хватало. Тесно стало от чего-то иного. От понимания конечности этого… урока. От этой неумолимой временной границы.

— Обязательно? — спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотел. Словно я боялся, что громкий звук сделает угрозу реальнее. — Уходить? Совсем?

Звездный посмотрел на меня долго и серьезно. В его взгляде не было ни капли снисхождения.

— За мной охотятся, Саша. Не деревенские старосты, не городские надзиратели в мундирах с медведями, даже не их командиры. Опасные люди. Очень. Сильные не по меркам этого захолустья. Если они найдут меня здесь, найдут след, они сотрут с лица земли не только эту берлогу и этот лес. Они уничтожат всю твою деревню, просто на всякий случай, чтобы замести следы и устранить потенциальных свидетелей. Без колебаний. Мое присутствие рядом — это смертный приговор для любого. Я уже задержался здесь дольше, чем следовало, дольше, чем было разумно. Из-за тебя. Из-за твоего упрямства.

Он сделал паузу, и его взгляд стал холоднее, отточенным, как лезвие.

— И взять тебя с собой я не могу. Даже если бы захотел. Ты не проживешь и дня в том мире, куда мне нужно вернуться. Погибнешь, даже не поняв, от чьей руки или чьего взгляда. Это будет не помощь. Это будет убийство тебя чужими руками. И лишняя, смертельная обуза для меня. Я не могу себе этого позволить.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. В груди, поднялась знакомая едкая волна протеста. Но на этот раз она была направлена не на него. Не на его слова.

Она была против самой ситуации. Против этой… тупой, вселенской несправедливости. Он дал мне ключ. Открыл дверь в совершенно иной мир силы. А теперь спокойно говорит, что коридор за этой дверью слишком опасен, чтобы идти по нему вместе, и что мне лучше остаться в прихожей.

Я выдохнул. Медленно. Глубоко. Выдохнул вместе с воздухом и эту пожирающую злость. Она ничему не помогала.

— Ладно. — Голос прозвучал тверже, чем ожидалось. Я смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Понял. Уйдешь — уйдешь. Так надо — значит, надо. Но я… — ткнул пальцем себе в грудь, — я все равно стану сильным. По этому своему пути дойду до Крови. Потом до Плоти. Потом найду способ добраться до Костей. И дальше. А потом… — я сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами, и мои слова теперь звучали не как мечта, а как обет: — когда стану достаточно сильным, достаточно крепким, чтобы не бояться твоих преследователей, чтобы выдержать тот мир… я найду тебя. Обязательно найду. И помогу. Чем смогу.

Он лишь улыбнулся в ответ, веря в серьезность моих намерений, но явно не считая, что это когда-либо осуществится.

А потом пришла пора возвращаться в деревню

* * *

Дорога до деревни показалась короче, чем когда-либо. Ноги сами несли меня по знакомой тропе, тело двигалось легко, почти без усилий.

Я не стал сворачивать к своему потайному лазу под частоколом. В этом не было ни смысла, ни желания. Если меня искали — а они наверняка искали, — то дыру уже могли обнаружить и завалить.

Да и прятаться, красться, как затравленный зверь, больше не хотелось.

Вышел на наезженную колею, ведущую прямо к главным воротам. День был в разгаре, солнце пекло, но уже не так жарко, как когда я шел в лес в сопровождении Феди и Вани. Лето начало двигаться к своему концу.

Деревня встретила меня привычным гулом рабочего дня. Сизый дымок вился из труб, смешиваясь с запахом печеного хлеба, навоза и прелой травы. Где-то с другого конца улицы доносились отрывистые крики детей, игравших в салки.

Я не спеша шел по центральной дороге, и на меня оборачивались. Поначалу, скорее всего, из-за моего внешнего вида. Я был в одних штанах, да и те уже наполовину превратились в лохмотья.

Женщина с полной корзиной белья у колодца замерла, уставившись немым взглядом, забыв про мокрое белье. Двое стариков у плетня, перестали стучать своими кривыми молотками и начали быстро перешептываться, кивая в мою сторону головами на тонких, жилистых шеях.

Пальцем не тыкали, не кричали вслед — приличия все-таки. Но говорили достаточно громко, чтобы мой слух, также ставший острее, уловил обрывки фраз: «Смотри-ка, живой», «Где пропадал, паршивец?», «И вид-то у него… не прежний».

Меня это не смутило. Не задело. Раньше бы все внутри сжалось в комок стыда и злости, я бы потупил взгляд, ускорил шаг, стараясь стать невидимкой.

Сейчас просто шел. Глядя прямо перед собой, чувствуя, как твердая, утоптанная земля под ногами мягко, почти незаметно пружинит. После недель поедания пропитанного Духом мяса, после закалки в белом огне я стал выше. Не на голову, но достаточно, чтобы знакомые крыши, заборы, верхние перекладины ворот казались чуть приземистее, чем в памяти.

Я свернул на свою улицу, подошел к калитке нашего участка. Она была приоткрыта, будто ждала. Толкнул ее плечом, и скрип петель прозвучал оглушительно в наступающей вечерней тишине.

Тетя Катя как раз выходила из дома с пустым оцинкованным ведром, вероятно, направляясь к колодцу за водой на ужин. Увидев меня, застыла на месте, будто в нее гвоздь вбили.

Ведро выскользнуло из ее ослабевших пальцев и со звонким стуком ударилось о порог, покатилось по земле. На ее лице — загорелом, обветренном, с ранними морщинами — вспыхнула ничем не замутненная радость.

Глаза округлились, стали огромными и влажными, губы разомкнулись в беззвучном возгласе. Она сделала два стремительных шага ко мне через двор, руки уже сами потянулись вперед, чтобы обнять, схватить за плечи, ощупать, убедиться, что цел, что жив.

Но на середине пути, в трех шагах от меня, она замерла. Резко. Будто споткнулась о невидимую стену. Радость на ее лице стала угасать, таять.

Ее черты, смягчившиеся было, снова заострились. Светлые брови сдвинулись в привычную сердитую складку. Губы сжались в тонкую, белую от напряжения ниточку. А в глазах, только что светившихся облегчением, вспыхнул знакомый, всесжигающий гнев.

— Ты! — ее голос сорвался не на крик, а на визгливый, надтреснутый вопль, от которого вздрогнули куры, копошившиеся в пыли у сарая. Она снова рванулась вперед, но теперь не для объятий. Ее рука взметнулась, и острый, костлявый палец ткнул в воздух прямо перед моим лицом. — Где ты шлялся⁈ А? Месяц! Целый месяц почти, Сашка! Ни слуху ни духу! Я думала, ты в лесу Зверям на корм пошел! Я по старейшинам бегала, у сотника слезно просила, чтобы поиски организовали! Все руки отбила! А ты… ты взял и объявился как ни в чем не бывало! Грязный, оборванный.

Она была близко, очень близко. Дыхание, с запахом лука и усталости, било мне в лицо. И внезапно с абсолютной ясностью я осознал, что теперь смотрю на нее сверху вниз.

Раньше, еще пару месяцев назад, она смотрела на меня слегка свысока. Теперь уже мне приходилось опускать взгляд, чтобы посмотреть на ее перекошенное от ярости, покрасневшее лицо.

— Работы сколько накопилось! — продолжала она, захлебываясь, брызгая слюной. — Все теперь на мне одной! Федя с Фаей в школе с утра до ночи пропадают, упражняются, а я… я одна, как раба какая!

Я перебил ее. Не повышая голоса. Он звучал спокойно, почти монотонно, и этот контраст, должно быть, резанул ее посильнее крика.

Внутри не было ни прежнего страха, ни кипящей злости. Только усталая, холодная ясность.

— Меня избили, тетя Катя. Сильно. Федя и тот городской, Ваня, внук старосты. Сломали руку. И ребра. Оставили в Дубовой Роще.

Она на мгновение замолчала. Ее рот остался открытым, но звук прекратился. Потом ярость нахлынула с еще более бешеной силой, но теперь там была и истеричность, будто она отчаянно защищала что-то внутри себя.

— Врешь! Не смей на брата клеветать! Федя, может, и вспыльчивый, резкий, но он не… он бы не…

— Не стал бы бить лежачего? — закончил я за нее, не меняя тона. — Стал. И не раз.

Посмотрел ей прямо в глаза. Мое спокойствие, эта ледяная, непробиваемая стена, должно быть, казалась ей чем-то неестественным.

— Скажи честно. Ты правда веришь, что я сейчас вру? Или ты просто кричишь на меня потому, что так привыкла? Потому, что проще обвинить меня, чем признать, что твой родной сын — жестокий подлец и трус, который бьет только тех, кто слабее, и только с дружками за спиной?

Тетя Катя замерла. Ее палец, все еще направленный на меня, дрогнул и медленно опустился, будто пружина в нем разжалась. Гнев, что секунду назад искажал ее лицо, пошел трещинами, обнажив под собой что-то растерянное и очень усталое.

Она смотрела на меня не моргая, будто видела впервые. Мое спокойствие, новая осанка, тот факт, что я теперь смотрю на нее сверху, мои слова — все это не вписывалось в привычную картину мира, где я был безмолвной, покорной тенью на самом краю ее жизни.

— Я… — начала она, и голос ее сломался, стал тихим и хриплым. — Федя… он не мог… он…

— Где он сейчас? — спросил я, не повышая тона, не давая ей уйти в оправдания.

Вопрос прозвучал как простой запрос информации, а не как вызов.

Она моргнула, машинально ответив, ухватившись за привычную рутину, чтобы не упасть в новую, зыбкую и пугающую реальность.

— В школе. У сотника.

Я кивнул — коротко и деловито.

— Спасибо.

Развернулся и пошел обратно к калитке. Мои шаги по утоптанной, знакомой до каждой кочки земле двора звучали мерно, без суеты.

— Саша! — ее голос догнал меня сзади, когда я уже взялся за скобу калитки. В нем не было больше крика, не было и привычной повелительной нотки. Была какая-то сдавленная, незнакомая нота — не то мольба, не то страх перед чем-то, что она не могла понять. — Ты… ты ведь вернешься? Домой?

Я остановился, не оборачиваясь. Посмотрел на колья забора, на щербинку в верхнем бревне. Подумал о прохладной темноте Берлоги, о молчаливой фигуре Звездного, о пути, который теперь лежал передо мной и вел куда-то очень далеко. Подумал о том, что этот двор, этот дом, как бы ни было в нем тяжело, все равно был самым близким к понятию «дом» местом за последние годы. Что тут у меня была своя каморка, свои тайники, своя, пусть и горькая, выстраданная история.

— Вернусь, — сказал четко, обернувшись к ней через плечо. — Еще помогу. Какое-то время. А потом… потом мне нужно будет в город. И надеюсь, — я посмотрел ей прямо в глаза, — ты выполнишь свое обещание. Насчет денег на дорогу.

Ждать ответа не стал, как и смотреть, что выразит ее лицо. Вышел за калитку, щелкнул старой железной щеколдой, и она захлопнулась с сухим стуком. Я зашагал по улице. Спиной, кожей, чувствуя ее взгляд — тяжелый, прикованный к моей удаляющейся фигуре, пока не свернул за угол.

До центра деревни, до школы, было недалеко. Я шел ровным шагом — не бежал, не суетился, но и не плелся. Мое тело, прошедшее через адское очищение и ежедневную, до седьмого пота практику, двигалось экономно, без лишних усилий, расходуя ровно столько сил, сколько нужно.

Прохожие снова оборачивались, провожали взглядами, перешептывались. Я смотрел только вперед — на дорогу, ведущую к центру.

Ворота школы. Дед Сима, старый сторож, сидел в своей тесной будке у входа и что-то неспешно жевал. Увидев меня, он замер с поднесенным ко рту куском черного хлеба.

Его глаза, похожие на темные изюминки в густой сети морщин, округлились от изумления. Он неловко, кряхтя, поднялся, выскочил из будки и загородил дорогу, широко расставив руки, будто перед стадом овец.

— Саш… Сашка? Ты ли? Господи, жив-здоров!

Приветливо махнул ему рукой, не снижая хода.

— Я, дед Сима. Все в порядке. Не беспокойся.

— Да как же в порядке-то, ты ж пропал! Все обыскались, Катька твоя тут каждый день была, рекой слезы лила, Митрий людей в лес водил…

Я уже миновал его, шагнув на утоптанную территорию школы. Недоуменное, взволнованное бормотание осталось позади, сливаясь с вечерними звуками.

Другие звуки — приглушенные, ритмичные удары, короткие выкрики, тяжелое, учащенное дыхание — доносились с плаца. Я прошел мимо темного, молчаливого здания школы, свернул за угол и вышел на открытую тренировочную площадку.

Плац был плотно утоптан до состояния глиняного камня, по краям стояли ободранные деревянные манекены и груды потрепанных мешков с песком. Группа учеников стояла тесным полукругом, наблюдая за схваткой в центре.

В воздухе висела мелкая золотистая пыль, перемешанная с кисловатым запахом пота и смолистым ароматом сосновых бревен ограды.

В центре Федя, разгоряченный, со взъерошенными волосами и сияющим от самодовольства лицом, опускал кулаки. Перед ним на коленях, тяжело пошатываясь, сидел Колька, сын кузнеца.

У того из разбитого носа текла густая алая струйка, а взгляд был остекленевшим и покорным. Федя хлопнул его по плечу, якобы помогая подняться, но толчок был намеренно сильным и резким, так что Колька едва удержался, не грохнувшись навзничь.

— Ничего, подкачаешься! — громко, на всю площадку, провозгласил Федя, оглядываясь по сторонам, ловя одобрительные кивки и ухмылки своей шайки. — Главное — дух не теряй!

Я видел, как все было. Как Колька почти демонстративно подставил под удар челюсть, как его блоки были вялыми, нерешительными, будто он боялся задеть «звезду» плаца.

Он не хотел драться. Он хотел отбыть номер, поскорее проиграть и не навлечь на себя дальнейший, более жестокий гнев. Федя же расходился не на шутку. Его удары, грубые, но усиленные Сбором Духа, были тяжелыми, резкими, рассчитанными не на тренировку, а на демонстрацию превосходства.

Сотник Митрий стоял в стороне, прислонившись к толстому столбу, на котором висели тренировочные щиты. Его лицо, обычно спокойное и доброе, теперь было темным, как перед грозой. Он смотрел на Федю, на подобострастные ухмылки его приспешников, на потупленные, избегающие встречи взгляды остальных учеников и его челюстные мышцы играли под кожей.

Ведь он все видел. Видел, как страх и подхалимство калечат сам смысл тренировок, превращают их в фарс, в утверждение иерархии, а не в путь к силе. Но он не мог вломиться в эту стихийно сложившуюся систему напрямую, не рискуя разрушить и без того хрупкую дисциплину или вызвать открытый бунт «лучших» учеников.

Он был наставником, а не тюремщиком. И это горькое бессилие выражалось в каждом его напряженном мускуле.

Федя, с удовлетворением вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, повернулся от Кольки к кругу учеников, чтобы выбрать следующую «жертву» для демонстрации своей силы. Его взгляд, блуждающий и самоуверенный, скользнул по знакомым лицам и на секунду, чисто случайно, зацепился за меня.