Глава 4

Отшатнулся от неожиданности, пытаясь вырваться из ее хватки. Прикосновение не было грубым, но в нем сквозила какая-то лихорадочная тревога.

Я видел, как она судорожно осматривает мою порванную, грязную одежду. Ее глаза бегали по моему лицу, по рукам, по ногам.

— Я… я в порядке, тетя, — выдавил, ошеломленный. — Целый.

Она всмотрелась в мое лицо пристальнее, и напряжение в ее плечах немного спало. Пальцы разжались, но меня не отпустили полностью, продолжая держать за плечи.

Та искренняя, испуганная забота, что светилась в ее глазах мгновение назад, стала угасать, сменяясь привычной суровостью, но без обычной злобы. Казалось, она сама не понимала, что с ней происходит.

— Федя с Фаей вчера вернулись… уже после того, как ворота на запор закрыли, — заговорила тетя, переводя взгляд куда-то за мою спину. — Только тогда я и узнала, что они… что они там с тобой вытворили. Я Федю… я ему всыпала по первое число, поверь. Ремнем, как следует. Побежала к старосте — умолять, чтобы кого за тобой послал. А он ни в какую. Говорит, ночь на дворе, Звери — никого не выпущу. Сказал, утром разберемся.

Она сделала паузу, сглотнув ком в горле.

— А потом эта звезда… пролетела, грохот был на весь лес. Сотник поднял тревогу, отряд собирать стал. Я к нему. Умолила, чтоб заодно и тебя забрали, если найдут. Они к тому дереву пришли… а тебя нет. Только веревка порванная валяется. Все подумали… — Она не договорила, снова посмотрев на меня с тем же странным, несвойственным ей беспокойством, в котором смешались вина и облегчение. — Ну? Где ты был? Что с тобой случилось-то? Говори!

По спине пробежал холодок. Врать я не умел, тем более тете Кате, которая всегда чуяла ложь за версту по малейшему дрожанию голоса или отведенному взгляду.

Но сказать правду — о Звездном, о силе, о волке — значило потерять все в один миг. Я посмотрел на землю у своих ног, на размокшую грязь двора и начал говорить без лишних подробностей, стараясь, чтобы голос звучал ровно и устало.

— Ветка, на которой я висел… она сломалась. От той звезды. Я упал. Хотел бежать к мосту, к деревне, но оттуда донесся вой. Не один, много. Целая стая.

Я поднял на нее глаза, пытаясь выглядеть испуганным, и это было нетрудно. Живое воспоминание о том ночном лесе, о каждом шорохе и о том огромном Звере вправду заставляло сердце сжиматься даже сейчас.

— Я побежал вдоль реки. В другую сторону. Как нас на уроках учили. Нашел яму, залез в нее, закидал себя ветками, листьями — чем попало. Сидел там не шевелясь, пока не рассвело и все не затихло. Потом пошел домой.

Замолчал, ожидая града вопросов, насмешки или крика, что я все выдумал. Но тетя Катя лишь тяжело вздохнула, и ее плечи опустились.

Моя история оказалась на удивление правдоподобной, да и желания не верить мне у нее, похоже, не было.

— Испугался, наверное, сильно? — спросила она, и в ее сдавленном голосе снова мелькнуло что-то похожее на участие, на ту самую редкую искру, что я видел прошлым днем после падения с крыши.

Я пожал плечами, глядя мимо нее на закопченную стену избы.

— Не особо. Было некогда бояться. Бежать надо было.

Она фыркнула. Это был знакомый, почти обыденный звук, вернувший нас в привычные рамки. Она приняла мой ответ за детскую браваду, за которую обычно могла и затрещину дать, но, наверное, так мне было даже лучше.

— Ладно, черт с тобой. Иди спать. Сегодня отдыхаешь. — Она резко повернулась к дому и повысила голос — явно, чтобы услышали внутри, — Всю твою работу сегодня будут делать Федя с Фаей! Чтобы неповадно было людей на ночь в лесу вешать! Поняли⁈

Из приоткрытой двери донесся невнятный, возмущенный возглас, но тетя Катя лишь грозно уперла руки в бока. Услышав это, я не смог сдержать легкой, торжествующей ухмылки, которую спрятал, опустив голову.

Мысль о том, что Федя будет таскать тяжелые ведра с водой и чистить вонючий хлев вместо меня, а высокомерная Фая — полоть грядки, согревала сильнее любого солнца. Это была маленькая, но такая сладкая победа. Пусть даже не совсем моя.

Я кивнул, не говоря больше ни слова, и проскользнул в дом, в крохотную, состоящую, по сути, из одной только кровати и шкафа, но все-таки свою комнату.

Завалился на кровать, надеясь, что изнеможение сморит меня, как ночью в Берлоге. Но стоило закрыть глаза, как перед ними вставали огненные всполохи падающей звезды, ясные желтые глаза волка и бледное, надменное лицо Звездного.

Мысли крутились вокруг одного, что будет, когда я вернусь в Берлогу? Сдержит ли он слово? А если нет? Что я буду делать тогда? Выброшу его на съедение Зверям? Или продолжу таскать ему еду в надежде?

Сон не шел. Я ворочался, а в голове звенела тишина, непривычная после ночного ада в лесу. В конце концов я сдался, встал и вышел во двор, потирая затекшую шею. Утро было в разгаре, солнце уже припекало спину.

И тут я увидел ту самую картину, ради которой стоило вернуться.

Фая сидела на корточках у грядки с морковью. Ее поза была неестественно напряженной, спина прямой, как палка, будто она подверглась какому-то унизительному наказанию.

Она срывала сорняки, но делала это с такой силой, что вместе с травой летели комья земли и несколько хрупких молодых морковок. Ее тонкие пальцы с трудом справлялись с грубой работой. Лицо было искажено брезгливой гримасой, будто она копалась в отходах, а не в земле.

А у поленницы орудовал Федя. Топор в его руках свистел в воздухе с такой силой, что мог бы разрубить бревно пополам одним ударом. Но он не попадал по меткам, вгонял топор глубоко в древесину поленницы, с трудом выдергивал его, тратя силы впустую.

Одно полено отлетело в сторону и чуть не угодило в курятник.

Федя был красным от натуги и ярости, его мускулы играли под мокрой от пота рубахой, но эффективность была даже не на моем уровне.

Они оба были сильны — куда сильнее любого взрослого мужика в деревне, но против лопаты, тяпки и упрямого дерева их умение Собирать Дух было бесполезно. Что такое сила без сноровки?

Я не смог сдержать широкой, довольной ухмылки и устроился на боковом крыльце, откуда открывался вид на обоих. Мне не нужно было их дразнить или что-то говорить. Просто сидеть и смотреть, как они, покрасневшие и злые, ворочают навоз и колют дрова, было высшим наслаждением, слаще любой мести.

Тем более что я понимал, это ненадолго. Тетя Катя отыграется на них сегодня, а завтра все вернется на круги своя. Но даже этот миг, это зрелище было бесценно.

Федя замер посреди замаха и медленно повернулся ко мне. Его лицо было искажено чистой, неподдельной ненавистью.

Взвалив топор на плечо, он прошел через весь двор, не сводя с меня глаз, и остановился в паре шагов, тяжело дыша.

— Весело, чучело? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой злости. — Ублюдок паршивый. Сидишь, как барин, и глазеешь? Свалил отсюда, живо! — прошипел Федя, сжимая рукоять топора так, что его костяшки побелели. — А то я тебя через недельку, как мамка забудет про вчера, так поломаю, что ты сам в лес побежишь и на том дереве повиснешь, лишь бы я тебя не нашел.

Он ждал, что я дрогну, отпрыгну, побегу. Но что-то изменилось внутри меня за эту ночь.

Его лицо, перекошенное злобой, топор, детские угрозы — всё это вдруг стало казаться чем-то несерьезным.

Вспомнились мутные глаза волка, полные настоящей, животной жажды убить, а не просто унизить. Холодящее душу безразличие Звездного, для которого, я был уверен, вся наша деревня со всеми ее Федями и сотниками — не более чем муравейник.

А я ведь стоял на краю воронки, оставленной его падением, и ставил ему свои условия. Я душил насмерть тварь размером с телегу, чувствуя, как подо мной бьется настоящая, дикая жизнь.

А теперь этот мальчишка с топором мне чем-то грозился?

К тому же где-то там, в темноте пещеры, ждал ключ к силе, перед которой Федины потуги к Сбору — детская забава, пустое бахвальство. Месяц, два — и он уже не сможет меня тронуть, даже если очень захочет.

Мысли об этом наполнили меня странным, ледяным спокойствием. Я посмотрел ему прямо в глаза, не моргнув, и сказал ровным, почти скучающим тоном, каким он сам раньше отмахивался от меня.

— Если не собираешься ударить меня этим топором прямо сейчас, то возвращайся к дровам. А то до вечера не управишься, и тетя Катя добавит тебе работы на завтра.

Его лицо обмякло от изумления, рот слегка приоткрылся, словно с ним заговорил придорожный камень.

Сбоку я краем глаза увидел, как Фая замерла с вырванным сорняком в руке и уставилась на нас с откровенным, ничем не прикрытым недоумением.

Федя искал, что сказать, что сделать, но его ярость, всегда находившая во мне отклик в виде страха или покорности, теперь наткнулась на непробиваемую стену моего равнодушия.

Ударить меня сейчас, при матери, которая была где-то рядом? Он не мог. Его угрозы повисли в воздухе и потеряли всякий вес, и, судя по тому, как сжалось его собственное горло, он это понял.

— Ладно… — выдохнул он, и в его хриплом голосе слышались растерянность и злоба, которым некуда было деться. — Ладно, чучело. Ты у меня попляшешь. Обязательно попляшешь.

Он развернулся, швырнув на меня последний ядовитый взгляд, полный обещаний будущей расправы, и побрел обратно к поленнице, чтобы с новой, бессильной яростью махать топором.

А я так и остался сидеть на теплых досках крыльца, наблюдая, как он с остервенением рубит дерево, и чувствуя, что внутри, под ребрами, зреет незнакомое до сих пор, твердое ощущение уверенности в себе и своих силах.

Когда настало время обеда, тетя Катя с размаху поставила на стол чугунную кастрюлю с дымящимся картофельным супом.

— Разбирайтесь сами с едой, — объявила она, на ходу накидывая платок. — Мужики все в лесу, из-за этой звезды и мне надо вместо Севы по делам. Смотрите, не переверните тут ничего, пока меня нет.

Она вышла, хлопнув дверью так, что задребезжала заслонка в печи. Федя сразу же полез в кастрюлю, черпая жестяной миской самую гущу — картошку и мясо. Фая, брезгливо поморщившись, отлила себе в чашку немного жидкого бульона, стараясь не задеть плавающие кружки жира.

Я подождал, пока они оба уткнутся в миски, затем быстро наполнил свою доверху и скрылся у себя в комнате.

Там я поставил тарелку на старый ящик и достал из-под протертой подстилки один из бракованных горшков — кривоватый, с отвалившейся ручкой. Дочь нашего гончара, Маринка, отдавала их мне за то, что я выполнял за нее домашние обязанности.

Аккуратно, чтобы не пролить, перелил густой суп в горшочек, оставив немного в тарелке для вида. Закрыл крышкой и перевязал бечевой, чтобы не вылился.

Но затем, подумав, я решил, что одного супа Звездному будет мало. Нужен был еще и хлеб, да не один или два куска, а целая краюха, чтобы он поскорее поправился и начал меня учить.

Просунул руку под прохудившийся матрас и нащупал в щели между досками пола маленький тряпичный узелок. Несколько десятков медяков, заработанных тут и там за помощь деревенским — то сторожем у лавки посидеть, то дрова поколоть кому-то из соседей.

Выбрав парочку, ощущая прохладу металла, я направился к выходу, прикидывая, какую булку смогу выторговать у пекаря Гриши.

Я уже был у калитки, как вдруг большая тень упала на меня, перекрыв солнце. Я поднял голову и замер, сжимая монеты в кармане. На пыльной дороге, сложив мощные руки за спиной, стоял сотник Митрий.

Его шрамы на лице и открытых плечах казались глубже и резче в полуденном свете, но улыбка, с которой он смотрел на меня, была спокойной, почти отеческой.

— Саша. Рад, что встретил, — сказал он, и его голос был ровным, без привычной командирской хрипотцы, звуча тихо и доверительно. — Как раз есть к тебе пара вопросов. Не отвлечешься на минуту?

Мы пошли по пыльной, выбитой колесами улице к низкому бревенчатому зданию с вывеской в виде скрещенных копий — центру ополчения. У входа стоял часовой — он кивнул Митрию и с любопытством посмотрел на меня.

Внутри пахло дымом очага, кожей снаряжения и сушеными травами, развешанными по стенам от моли. Митрий провел меня в небольшую комнатушку с одним зарешеченным окном, грубым столом, заваленным какими-то бумагами, и парой табуретов.

— Квасу хочешь? — Он указал крупным пальцем на глиняный кувшин, стоявший в тенистом углу на полу.

— Да, — выдохнул я, чувствуя, как у меня пересохло в горле от одного только слова «квас».

Он налил полную кружку мутноватого наслаждения. Я взял ее и залпом выпил половину… Холодная, чуть кисловатая влага разлилась по разгоряченному телу. Митрий усмехнулся уголком рта.

— Не торопись, никто не отнимет. — Он долил кружку до краев. — Так вот, о вчерашнем. Я так понимаю, ты был ближе всех к тому… явлению. Расскажи, что видел. С самого начала.

Я обхватил прохладную глиняную кружку обеими руками, глядя на темную, играющую пузырьками поверхность кваса. Говорить правду, но не всю, было безопаснее всего.

— Она летела прямо надо мной, с востока. Огненный шар, но пламя было не рыжим, а белым, как раскаленный металл в кузнице. Грохот стоял такой, что земля дрожала, а в ушах потом часами звенело. А когда она рухнула в лес, прямо перед ударом, то снесла верхушки с доброго десятка сосен, будто серпом. Свет был ослепительный, хоть глаза зажмуривай.

Я сделал еще один глоток кваса, украдкой изучая лицо сотника. Оно оставалось спокойным, внимательным, без тени недоверия.

— А еще что-нибудь? — спросил он ровным, деловым голосом. — Может, какой-то предмет упал отдельно? Обломки? Может быть, ты видел что-то в небе перед падением этой звезды?

— Нет, — ответил я сразу. Слишком сразу, так что заставил себя добавить, глядя ему прямо в глаза. — Только огонь и эту штуку, пролетевшую у меня прямо над головой. Потом я побежал. Испугался, что Звери придут на шум, а я один.

Он молча кивнул, потер ладонью покрытый щетиной подбородок, и я не смог понять, купился ли он на это. Но Митрий не давил, не переспрашивал.

— Белое пламя, говоришь? — переспросил он, больше, похоже, размышляя вслух. — Следов пожара мы не нашли… странно все это…

Его вопросы были только о самой звезде. Ни одного прямого намека на то, что внутри мог быть человек. Значит, они не поняли, что внутри был Звездный. Облегчение волной прокатилось по мне — такое сильное, что я едва сдержал вздох и лишь сглотнул.

— Понятно, — Митрий отпил из своей кружки и отставил ее на стол с глухим стуком. — Спасибо, Саш. Если что еще вспомнишь — знаешь, где найти.

Я кивнул, допил квас до дна, ощущая приятную тяжесть в желудке, и поднялся с табурета, стараясь, чтобы мои движения были спокойными, без лишней поспешности.

После центра ополчения я зашел в душную, пропахшую дрожжами и жаром пекарню. Пекарь Гриша, огромный, засыпанный мукой мужик, стоял за прилавком, сгребая в ряд свежие караваи.

— Дядя Гриша, дайте хлеба, — высыпал я два медяка на замусоленную столешницу.

Он покосился на монеты, потом на меня, мотнул головой в сторону полки с кривой, бракованной выпечкой.

— Половинку батона за эти гроши, и то дешево отдаю. Бери, пока не передумал.

Я получил в руки душистую, еще теплую половинку батона, от которой у меня сразу потекли слюнки. На то, что она была кособокая и слегка не пропеклась снизу, мне было наплевать.

Домой я нес ее, засунув за пазуху и прижимая локтем, чтобы Федя не учуял и не отобрал. У себя в комнате, пока никого не было, достал хлеб, завернул его в чистую тряпку и спрятал вместе с банкой супа поглубже в шкаф.

Остаток дня тянулся мучительно долго. Сидеть без дела было настоящей пыткой. Так что вскоре вышел за калитку и обошел ближайшие дворы, предлагая соседям помощь.

— Дядя Гриша, вам дров поколоть? — спросил я, возвращаясь к пекарю, но уже к его дому.

— Сам справлюсь, парень, — буркнул он из-за забора.

— Тетя Маруся, крышу посмотреть, не течет ли после вчерашнего дождя? — обратился к старушке, сидевшей на завалинке.

— Ой, Сашенька, посмотри, голубчик, — встрепенулась она. — В сенцах прямо лужа была.

Я забрался на покосившийся навес, поправил несколько сдвинувшихся досок и придавил их парой тяжелых камней. Работа заняла меньше часа.

Мне платили тем, чем могли. От тети Маруси я получил местами рваную, но в целом прочную шкурку кронта — можно будет выделать и подшить подошвы. Еще заработал моток пеньковых ниток и несколько гвоздей.

Чтобы собрать что-то стоящее таким образом, нужны были недели, если не месяцы. Но мусора у деревенских почти не было. Старую кожу пускали на заплатки, железки несли кузнецу на переплавку, дерево шло на растопку.

Ничего просто так не выбрасывали, так что взять никому не нужное мне было негде. А мысль украсть что-то была мне противна. Воровство — последнее дело, к тому же у нас в деревне все были друг у друга на виду.

К вечеру, усталый и пропыленный, я вернулся домой. Тетя Катя, вернувшаяся с полей, встретила меня на пороге. Ее лицо снова было привычно суровым, а следы утреннего беспокойства полностью исчезли.

— Ну, раз цел и невредим, с завтрашнего утра за дела. Отдыхал достаточно.

Я просто кивнул, не видя смысла в споре. Мы сели ужинать — та же похлебка, но уже остывшая, и черный хлеб. Федя и Фая ели молча, но я чувствовал их злые взгляды на себе.

Быстро проглотил свою порцию, поднялся из-за стола, убрал свою посуду, потом дождался, когда доедят остальные, собрал их тарелки и сходил помыть к бочке. Помылся сам и, наконец, пошел в свою комнату. Ночью я собирался отправиться к Звездному и начать учиться Сбору Духа.