Глава 6

Я не смог сдержать удивления. Глаза сами собой расширились, брови поползли вверх. Как он мог узнать? Откуда?

Чужак заметил это мгновенно. Все его тело, до этого расслабленное, напряглось, как у дикого кота, учуявшего добычу. Он даже слегка наклонился вперед.

— Что именно ты видел? — его голос стал тише, почти шепотом, но от этого прозвучал только опаснее. — Не утаивай. Если скроешь что-то, сам потом пожалеешь. Но куда хуже придется твоим домашним. — Он кивнул на тетю Катю. — Всем им.

Тетя Катя, стоявшая у печки, вскрикнула, коротко и испуганно, и схватила меня за плечо, впиваясь пальцами так, что стало больно.

— Сашка, да что же ты молчишь⁈ Говори же, ради всего святого, все, что знаешь, все, что видел!

У меня в голове пронеслись обрывки мыслей — быстрые и тревожные. Выдать Звездного — значит в один миг потерять единственный ключ к силе, к свободе. Но если этот городской сейчас заберет меня или того хуже, а потом разберется с семьей…

Звездный слаб, беспомощен. Он не защитит их. Но если он окрепнет, если я его выручу… он сможет все. Это был огромный риск. Но иного выхода сейчас нет.

— Я… — сделал вид, что с трудом подбираю слова, опустив взгляд в пол. — Я правда видел… в самом центре огня… как будто силуэт. Темный. Похожий на человека. Но я подумал, что это мне померещилось. От страха и от яркого света. Решил, что мне никто не поверит. А вы сейчас спросили именно про это… вот я и удивился. Откуда вы могли догадаться?

Городской не сводил с меня холодных блеклых глаз. Его взгляд был буром, пытающимся просверлить меня насквозь, добраться до самой сути. Секунды тянулись, как густая смола. Потом он резко протянул руку и сжал мою выше запястья. Его пальцы были удивительно холодными и твердыми, как стальные тиски, и впились в мою руку так, что я почувствовал, как кости сходятся.

Тут же ощутил знакомое, леденящее проникновение, та же сила, что и у Звездного, но на этот раз она вливалась в меня мощным, неукротимым и грубым потоком. Она была как таран, ломающий ворота, и ее было так много, что у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах.

Она рыскала внутри, выискивая что-то, ощупывая каждую кость, каждый мускул с бесцеремонной силой. Но по сравнению с той, что я чувствовал раньше, она была… проще. Примитивнее, причем во много-много-много раз.

И хотя ее количество пугало и подавляло, во мне жила непоколебимая уверенность, что перед полной силой Звездного этот городской со своей грубой мощью — всего лишь букашка. Такая же, как я.

Он смотрел на меня, его глаза сузились до щелочек, будто пытаясь разглядеть что-то в самой глубине моей души, заглянуть за границы сознания. Но его сила, несмотря на всю свою мощь, не нашла ничего.

Городской резко, с отвращением отпустил мою руку, словно дотронулся до чего-то грязного. На его лице мелькнуло легкое, но отчетливое разочарование, тут же сменившееся привычной холодной, ничего не выражающей маской.

— Ничего, — коротко бросил он, обращаясь ко всем присутствующим и ни к кому конкретно.

Поднялся со стула, поправил складки на своем бордовом мундире и, не глядя больше ни на кого, вышел из избы, хлопнув дверью. Давление, висевшее в воздухе, сразу ослабло, будто в комнату снова впустили свежий воздух.

Староста и Митрий переглянулись. Староста нервно сглотнул и вышел вслед за гостем.

— Извините за беспокойство, Катя, Сева, — сказал сотник, торопливо кивая и поправляя свой жилет. — Служба. Вы понимаете.

Дядя Сева постоял немного, почесал затылок, глядя на хлопнувшую дверь.

— Я… я пойду, посмотрю, что там они, — пробормотал он несвязно и тоже вышел в ночь.

Тетя Катя тяжело опустилась на лавку у стола, проводя дрожащей рукой по лицу. Никто не думал ложиться обратно. Сквозь запотевшее оконце уже пробивался слабый утренний свет, окрашивая стены в серые тона.

Пока тетя Катя молча и механически готовила завтрак, переворачивая на сковороде яичницу, вернулся дядя Сева. Он был взволнован, глаза блестели.

— Ничего себе, там теперь целая история… — Он понизил голос до шепота, хотя в доме, кроме нас, никого не было. — Место, где звезда упала, в лесу оцепили. Парни из города, в таких же мундирах, с медведями на груди. Никому из наших подходить нельзя. Староста сказал — под страхом самой строгой кары, вплоть до высылки.

Тетя Катя с силой швырнула полено в печь — так, что искры посыпались на пол.

— Вот и хорошо! Значит, скоро эти важные господа найдут что им надо и уберутся восвояси, и мы заживем как раньше, без всей этой суеты. Садись завтракать.

Я молча ковырял ложкой в миске с овсяной кашей. Да, лучше, чтобы убрались. Но только находить ничего не надо.

В связи с тем, что лес теперь патрулируют городские стражи, дядя Сева перестал сам пропадать в лесу и ушел в свой магазин, нужно было свезти в город накопившееся за дни простоя товары. Тетя Катя снова взялась за хозяйство, и теперь в обед мы были вчетвером. Забрать свою порцию и унести в комнату стало невозможно.

Как теперь доставать еду для Звездного? Воровать из дома я не собирался, несмотря ни на что. Искать что-то съедобное в лесу? Сейчас, когда там шастают городские, это было чистым самоубийством.

Потом меня осенило. Центр ополчения. Городские должны же где-то питаться? Вряд ли они тащили с собой походную кухню. Это была возможность.

Я встал из-за стола, поставив пустую миску в корыто.

— Пойду, грядки с луком доделаю, что с утра не успел, — сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Смотри, чтобы к ужину все было сделано, — бросила тетя в ответ, уже занятая мытьем посуды.

Я вышел во двор. Солнце стояло в зените, припекая спину. Работал быстро, почти на автомате, но теперь с какой-то новой легкостью. Руки сами знали, что делать, движения стали точными и экономичными.

Я не просто прополол грядки, а тщательно подровнял края тяпкой, подвязал к колышкам побеги помидоров, которые тетя Катя собиралась подвязать еще на прошлой неделе.

Потом заглянул в хлев, быстрыми движениями убрал навоз, подмел земляной пол. Тело слушалось безоговорочно, будто эти странные, выверенные позы из книжечки разогнали какую-то внутреннюю заторможенность, сделали меня более собранным.

Тетя Катя вышла на крыльцо проверить работу. Ее взгляд скользнул по идеально ровным грядкам, чистому подворью, аккуратно сложенному инструменту.

— Ну, ты сегодня… справляешься, — произнесла она после паузы, и в ее голосе прозвучало не привычное ворчание, а скорее отстраненное удивление. — Ладно, раз управился, можешь погулять. Только чтобы к ужину был дома, слышишь? И не шляйся где попало.

Я выскользнул за калитку, взяв с собой два пустых, тщательно вымытых горшочка. В центре деревни, прямо перед штабом ополчения, царило невиданное оживление.

Из-за наплыва городских столы вынесли прямо на улицу и сейчас по ним расставляли глиняные миски, хлеб и кувшины с квасом. Я пристроился в тени у стены соседней избы, за кустом бузины, и замер, слившись с тенями.

Минут через двадцать-тридцать к столам начали подтягиваться люди в бордовых мундирах. Они рассаживались на скамьях, перебрасывались негромкими фразами, начинали есть.

Я следил за их движениями, за почти полными мисками. Еды было действительно много, с запасом. Один из них, парень с едва пробивающимися усами, доел, встал и начал собирать грязную посуду в неуклюжую стопку.

Вот он. Мой шанс.

Я рванулся с места, подскочил к нему сбоку.

— Давайте помогу, дяденька, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал почтительно и подобострастно. — Я донесу, а то неудобно же.

Он обернулся, удивленно ухмыльнулся, явно обрадованный помощью.

— А, спасибо, паренек! Деревенские-то у нас отзывчивые! — Он с облегчением сгрузил в мои протянутые руки посуду, после чего спокойно развернулся и пошел прочь.

Я же поспешил к центру ополчения, вошел в прохладный, полутемный тамбур. Из главного зала доносились приглушенные голоса и смех, но тут пока никого не было.

Я поставил свои миски на пол у стены и быстро, почти не глядя, снял крышки с горшков. Руки дрожали. Я действовал быстро, заполняя горшки остатками еды.

Через полторы минуты обе посудины были заполнены где-то на пятую долю. Я подхватил миски и отнес их на кухню, а затем быстрыми шагами вышел на улицу, стараясь дышать ровно и не смотреть по сторонам.

Так я проработал до самого конца их обеда, превратившись в живую тень, которая двигалась между столами и штабом. Как только кто-то из городских вставал, отодвинув свою миску, я уже был рядом.

— Разрешите забрать, господин? — спрашивал я, опуская взгляд.

Один лишь кивнул, другой буркнул «Забирай». Третий даже хлопнул меня по плечу.

— Шустрый ты, парень! Как тебя звать-то?

— Саша, — ответил, продолжая собирать посуду.

— Ну, Сашка, работай давай!

Иногда я не ждал, пока меня позовут, а просто подходил к опустевшим столам и собирал посуду сам, складывая миски в стопки с таким видом, будто это была моя прямая обязанность.

Никто из стражников не препятствовал, не гнал меня. Я ловил на себе взгляды, понимающие и немного жалеющие со стороны деревенских, которые изредка появлялись на площади.

Они видели, чем я занят, и понимали, что делаю это не просто по доброте душевной. Но я не воровал, а работал, оказывал услугу, и платой мне была еда, которую они все равно бы выбросили.

Логика была простая.

Если бы я сейчас, набрав еды, просто ушел, все бы поняли, что я тут крутился не чтобы помочь, а чтобы поживиться. Выглядело бы это как жалкое, наглое побирушничество. В следующий раз меня бы просто отшили, может, даже побили бы.

Но если доведу начатое до конца, если останусь и уберу все до последней ложки, отнесу всю посуду, это будет уже не попрошайничество, а сделка. Я помог — мне позволили взять ненужное. Такой негласный обмен деревенским обществом понимался и принимался. Ты отработал — получи.

Поэтому я продолжал. Собрал все тарелки, все миски, отнес их на кухню, в большой чан с горячей мыльной водой для мытья. Повар, краснолицый мужик в заляпанном фартуке, увидев меня с очередной охапкой, кивнул:

— Молодец, парень, выручил. А то они сами все тут разбросают, как щенки.

— Не за что, — пробормотал я и поставил миски в чан.

Мои горшочки, спрятанные за пазухой, быстро наполнились теплой, простой, но сытной едой. Похлебка, каша, тушеная капуста. Отдельно хлеб.

Только тогда, когда на улице не осталось ни одной грязной тарелки, а столы были вытерты тряпкой, которую нашел в тамбуре, я позволил себе уйти.

Вышел на улицу, чувствуя приятную тяжесть двух полных банок за пазухой и странное, горьковатое удовлетворение от хорошо проделанной, хоть и унизительной работы.

Теперь у меня был способ добывать еду. И меня за это не гнали. Наоборот — похвалили. Это был маленький, но важный шаг.

Остаток дня я провел на своем тайном пятачке в огороде, за сараем. Первые три позы теперь получались почти сами собой. Тело запомнило последовательность, мышцы сами находили нужное напряжение. Но четвертая… она требовала неестественного, почти болезненного прогиба назад и одновременного скручивания, при котором все мышцы живота и спины натягивались до предела, словно вот-вот порвутся.

Попытался плавно перейти к ней из третьей, и меня тут же выбросило из равновесия. Я грузно шлепнулся на землю. Резкая, простреливающая боль в пояснице заставила согнуться пополам, а в животе проснулся зверский, сосущий голод, будто я не ел несколько суток подряд.

Я сидел на холодной земле, тяжело дыша, чувствуя, как по спине струится пот, несмотря на прохладу. Это было не просто чувство пустоты — это было настойчивое требование. Тело требовало еды. Прямо сейчас.

Посмотрел на горшочки с едой. Я думал принести Звездному все, чтобы он побыстрее поправился, но сейчас мое собственное тело яростно протестовало. Если я не смогу двигаться дальше из-за истощения, какой вообще смысл во всех этих тренировках?

В общем, взял один горшочек, открыл и стал быстро есть холодную, застывшую похлебку со слипшейся кашей, почти не разжевывая — просто глотая комки. Еда заполнила желудок, и почти сразу же, через несколько минут, напряжение в мышцах спины и живота заметно ослабло. Острый сосущий голод отступил, сменившись привычной, приятной тяжестью сытости.

Я снова дошел до третьей позы, почувствовав, как тело занимает нужное положение, и осторожно попытался начать переход к четвертой. На этот раз спина поддалась чуть больше, позволив мне отклониться дальше назад.

И я не упал, смог удержать это неустойчивое, дрожащее положение, продвинувшись примерно на треть от полного движения, изображенного в книжечке. Это был небольшой, но реальный прогресс.

Остальные банки, предназначенную для Звездного, трогать не стал. Лишить его всей еды — значит обречь на голод и еще больше замедлить восстановление. А без него, без его знаний, все мои тренировки теряли главный смысл.

Поэтому до самого вечера, пока не стемнело окончательно, я упорно отрабатывал плавные переходы между первыми тремя позами и этот неуклюжий, начальный кусок четвертой, чувствуя, как тело понемногу запоминает новые пределы.

Ночью, перед тем как идти к Берлоге, я долго лежал в высокой, мокрой от росы траве на краю поля, вглядываясь в густую темноту леса. Ни движения, ни огней фонарей, ни скрипа веток под чужими сапогами.

Городские, похоже, не патрулировали так близко к самой деревне, пока что ограничиваясь районом воронки. Убедившись в этом, я как тень прокрался к знакомой яме, отгреб в темноте завал из веток и с трудом протиснулся внутрь.

Звездный лежал там же, на шкурах. Он был все так же бледен и худ, но его дыхание стало ровнее и глубже, без того хриплого подкашливания. Я молча протянул ему полный горшочек.

— Наконец-то, — пробурчал он недовольно, принимая ее и тут же снимая крышки. — Я уже начал подумывать, что ты передумал и сбежал.

Пока он жадно, прямо пальцами, ел холодную кашу и запивал похлебкой, я, собравшись с духом, решился заговорить.

— Эти позы… Когда я пытаюсь сделать четвертую, появляется дикий, просто звериный голод. Я поел, и сразу стало немного легче, получилось продвинуться чуть дальше. Это… так и должно быть? Это нормально?

Он с презрением фыркнул, не отрываясь от еды.

— Конечно должно, деревенщина. Ты тратишь энергию, причем на фундаментальном уровне. Кретин. Примитивная биомасса требует примитивной, но обильной подпитки. Что удивляться? Теперь отойди и не мешай мне есть.

Я ждал, пока он доест, чтобы сообщить самое важное. И начал, когда он швырнул пустой горшок мне обратно.

— Сегодня утром приходил городской. В красном мундире. С медведем на груди.

Звездный замер. Его глаза, только что полные скуки и пресыщения, мгновенно сузились, превратившись в две опасные щелочки. Все тело напряглось.

— Что? — голос прозвучал тихо, но в нем не было ни капли прежней усталости. — Повтори.

— Он спрашивал про звезду. И про то, видел ли я в пламени человека. Специально спросил.

Я видел, как по его лицу проходит волна чистой, немой ярости. Его пальцы с такой силой впились в шкуру под ним, что казалось — вот-вот порвут ее.

— И ты… ты говоришь про это только СЕЙЧАС? — прошипел он. — После своей дурацкой гимнастики и вопросов про голод? Ты идиот? Ты… ничтожество бестолковое!

Он почти прокричал последние слова, но тут же схватился за грудь. Его лицо исказилось от боли, и он сдавленно, хрипло закашлялся. Ярость, не найдя выхода, стала остывать.

Когда он откинулся назад на шкуры, его взгляд устремился в темноту потолка пещеры, быстро бегая из стороны в сторону, будто он просчитывал варианты. Прошло несколько томительных секунд. Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание.

— Ладно. Ладно, — прошептал он больше для себя, и в его голосе появилась решимость. — Ситуация изменилась. План тоже меняется. — Его взгляд снова упал на меня, теперь он был собран и остёр. — Трава. Та, что вы здесь называете «рванка». Ты знаешь, как она выглядит?

Я кивнул, удивленный резким поворотом темы.

— Да. Помогал лекарю сушить. Она для остановки крови, раны заживляет.

— «Рванка» — это кличка для деревенских ублюдков, не знающих ее истинной силы, — с привычным презрением бросил он. — Ее настоящее имя — Трава Последней Ясности. Если разжевать ее, но не глотать, а держать кашицу под языком, чтобы сок впитался в кровь… она на время выжимает из тела все скрытые резервы. Дает короткий, яростный всплеск силы. Потом, конечно, откат будет таким, что будешь ползать, как червь. Но выбора у нас с тобой теперь нет. — Он наклонился ко мне, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь выживания. — Если они найдут меня сейчас, в таком состоянии, твоим мечтам о Сборе Духа придет конец. И мне, вероятно, тоже придет конец. Найди ее, нарви сколько сможешь и завтра принеси мне. Это важнее еды. Обязательно.

Я кивнул и выполз обратно в ночь, но повернул не в сторону деревни, а глубже в лес. Мысль о том, что городские могут наткнуться на Берлогу уже завтра, не давала мне покоя, сидела в затылке колючим холодком.

Расстояние от воронки до моего убежища было не таким уж большим, а их — десятки, и все наверняка владели Сбором, были сильны и быстры. Шансы, что они методично прочешут этот участок, были высоки. Что бы Звездный ни хотел сделать с рванкой, ждать до завтра было слишком рискованно.

Правда, не менее рискованно было рыскать по ночному лесу. Но я старался об этом не думать. Мое ночное зрение, тот самый подарок Звездного, превращало густую лесную темноту в почти что день, только тусклый, позволяя без труда различать формы листьев и стеблей.

Я двинулся, прислушиваясь к каждому шороху, каждому хрусту ветки под собственными ногами. Без той нечеловеческой силы, что помогла убить волка, я был беззащитен.

Каждая тень казалась движущейся, каждый отдаленный звук — приближающимся рыком. Я шел, затаив дыхание, замирая на месте при каждом подозрительном шелесте.

В поисках рванки — невысокого растения с зубчатыми, как пила, листьями и мелкими синеватыми цветками, бродил уже несколько часов. Но ее нигде не было. То есть вообще. Словно кто-то прошелся до меня и выдрал все подчистую.

Отчаяние начало подкрадываться ко мне, холодное и липкое, сжимая горло. Небо на востоке стало светлеть, чернота ночи постепенно переходила в глубокий, предрассветный синий цвет. Скоро рассвет, а с ним и возвращение в деревню, иначе меня хватятся.

И вдруг из густой чащи, далеко впереди и чуть левее, донесся звук, от которого у меня похолодела кровь и волосы на затылке встали дыбом. Глухой, яростный, протяжный рев, больше за которым последовало ответное, более высокое рычание, полное боли, бешенства и чистой злобы.

Два Зверя. Крупных. И они явно не просто выясняли отношения, а сражались насмерть.