Глава 8

Я не мог остановиться. Это тепло внутри, этот крошечный, но живой очаг Духа был всем, о чем я мечтал последние годы. Я снова и снова проходил последовательность поз от первой до четвертой, и с каждым разом тепло в глубине живота становилось чуть ярче, чуть ощутимее, словно тлеющий уголек раздували в маленькое пламя.

Я забыл про время, про обязательный ужин, про все на свете. Только когда из дома донесся злой, раздраженный окрик тети Кати, спохватился, прервавшись на половине четвертой позы, и побежал назад, едва успев ввалиться за стол к самому началу трапезы.

Ночью, несмотря на вчерашнюю неудачу и гложущее сомнение, я снова пошел в лес. На этот раз шел медленнее. Не бежал, а именно шел, вглядываясь в каждую знакомую ветку, каждый камень. И снова — ничего. Отчаяние, холодное и липкое, начало подкрадываться ко мне, сжимая горло.

Но когда добрался до нужного места, то увидел… и не увидел. Поваленный ясень будто двоился в глазах. Вот он, массивный, с теми самыми корнями-воротами, а в следующее мгновение — просто земля и кучи листвы.

Подошел вплотную, почти уткнувшись носом в то, что видел. Глаза упрямо твердили, что передо мной сплошная, нетронутая земля, поросшая мхом и папоротником. Я вытянул ногу и наступил — подошва сапога уперлась в твердую, утоптанную почву. Здесь ничего нет. Ничего.

«Но тут же должна быть яма!» — мысленно, почти в отчаянии, крикнул я, чувствуя, как сердце сжимается от бессилия.

И в тот же миг, будто в ответ на мой внутренний вопль, почва под ногой исчезла. Я провалился, неудачно шагнув во внезапно образовавшуюся пустоту, и кубарем скатился по знакомому глинистому склону, больно ударившись локтем и коленом.

Внутри было темно и непривычно тихо. Я отряхнулся, проверил горшки с едой и, перебравшись через пещеру, поставил их на край Берлоги. Потом, все еще тяжело дыша, чиркнул огнивом, зажег заготовленную лучину.

Дрожащий свет оранжевого пламени выхватил из мрака лицо Звездного. Я невольно отшатнулся.

Он выглядел ужасно. Его кожа, и раньше бледная, теперь была почти серой и прозрачной, как старый пергамент, испещренной сеткой новых, глубоких морщин. Он казался постаревшим на лет пятьдесят, превратившись в дряхлого старика.

Все встало на свои места. Исчезновение Берлоги. Его новое, катастрофически истощенное состояние. Рванка, которую я принес.

Он использовал ее. Он разжевал эту траву и выжал из своего измученного тела все до последней капли силы, чтобы спрятать убежище, чтобы создать эту иллюзию.

Он не шевелился, казался безжизненным, но его губы слабо дрогнули, и тихий, хриплый голос, лишенный всяких эмоций и былого высокомерия, едва различимо прозвучал в темноте:

— Оставь и уйди. Не мешай.

Раньше такие слова, такое откровенное пренебрежение вызвали бы во мне волну протеста и горечи. Но сейчас, чувствуя внутри тот самый живой, пульсирующий жар, тот очаг, который я искал всю свою сознательную жизнь, я не мог испытывать ничего, кроме странной, почти болезненной благодарности.

Эта непонятная, почти шутовская книжечка с позами сработала. За несколько сумасшедших дней получилось то, что не удавалось годами тайных наблюдений и отчаянных попыток.

Я молча, не говоря ни слова, поставил горшки рядом с его неподвижной рукой, развернулся и, уже зная секрет, без труда выбрался наружу, чувствуя, как иллюзия смыкается за моей спиной.

Остаток ночи провел в своем укрытии за сараем, снова и снова отрабатывая первые четыре позы, доводя их до автоматизма. Движения становились все плавнее, увереннее, а знакомое тепло внизу живота росло и крепло с каждым циклом, становясь моим внутренним компасом.

Заглянул в книжечку на следующую, пятую позицию — она требовала очередного немыслимого скручивания корпуса и хрупкого баланса на одной ноге. Я лишь попытался начать к ней переход из четвертой, и мои мышцы живота и спины сковала такая резкая, пронзительная судорога, а в глубине тела вспыхнул такой всепоглощающий, звериный голод, что я тут же со стоном остановился, едва не упав.

Нет, сначала нужно довести до идеала и закрепить то, что уже получается. Без этого фундамента лезть выше было самоубийством.

Я снова и снова, как заведенный, проходил знакомую последовательность. И с каждым циклом, с каждым плавным переходом, жар в животе начинал расходиться по телу тонкими горячими струйками, наполняя конечности приятной, бодрящей тяжестью.

Скоро я был мокрым от пота, как после долгой пробежки — аж рубаха прилипла к спине. Но при этом чувствовал невероятную легкость и ясность во всем теле, будто с меня сняли тяжелый невидимый груз. Усталости не было совсем, только нарастающая бодрость и жгучее желание двигаться дальше — вперед, к следующему пределу.

Я бы остался так до самого утра, подчинившись этому новому чувству, но голова, проясненная тренировкой, работала четко. Если меня найдут здесь на рассвете, нагоняй получу страшный. Тетя Катя еще, чего доброго, начнет за мной следить или запрет форточку на какой-нибудь замок, и тогда прощай ночные похождения.

С глубоким сожалением я прекратил практику и, весь пропотевший, но переполненный странной, кипящей энергией, побрел назад, к дому, вгрызаясь в предрассветную темноту, унося с собой внутри маленькое, но настоящее пламя.

* * *

Тело слушалось как никогда раньше. Каждое движение было выверенным и эффективным, без лишних затрат сил. Я колол дрова — поленья раскалывались с первого точного удара, щепа разлеталась ровными пластами. Таскал воду — тяжелые ведра казались почти невесомыми, я носил их по два сразу, не расплескивая. К полудню выполнил все, что было задано на день, и стоял перед тетей Катей, которая с недоуменным видом обходила вычищенный до блеска хлев и аккуратно перекопанные грядки.

— Ну и дела… — протянула она, почесывая затылок и качая головой. — И когда ты успел? Может, тебе заданий побольше давать, раз такой прыткий стал? — Это прозвучало как шутка, но в ее глазах мелькнул знакомый расчетливый блеск, оценивающий потенциальную выгоду.

Первым порывом было промолчать и уйти. Согласиться — значит подписать себе приговор на еще больший, неподъемный объем работы.

Но тут я вспомнил о пятой позе из книжечки. О том, как тело буквально сводило судорогой и оно кричало от голода и истощения при попытке выполнить этот переход.

Мне нужна была еда. Много еды, постоянно.

— Я… я могу больше, — сказал, тщательно подбирая слова, глядя ей прямо в глаза. — Чувствую, что могу. Не знаю, может быть, взрослею. — Тетя Катя ухмыльнулась, но перебивать не стала. — Но после работы сил не остается. От голода. Обеда не хватает, ужина тоже. Тело требует.

Она внимательно посмотрела на меня, ее удивление постепенно сменилось живым, практическим любопытством. Подошла ближе, окинула меня взглядом с головы до ног.

— Серьезно? Голодный, говоришь? — Она прищурилась, изучая мое лицо. — Ну что ж… Ладно. Тогда давай так. Ты будешь работать до вечера. Я буду давать тебе дела по мере того, как справляешься. Без передышки. Пока светит солнце — ты в работе. А взамен… — театральная пауза, оценка моей реакции, — ешь. Сколько влезет. Наварю тебе отдельную кастрюлю, если хочешь.

Сердце екнуло от предвкушения. Это было именно то, что мне нужно. Неограниченный, легальный доступ к еде прямо здесь, в доме.

Целый день изнурительной работы был пустяком по сравнению с такой наградой. Это означало постоянную подпитку для моего растущего очага Духа.

— Да, — быстро, почти не раздумывая, согласился на ее условия, стараясь не выдать внутренний восторг и сохранить на лице лишь деловую готовность. — Я согласен. Договорились.

Следующие три дня слились в одно сплошное, монотонное полотно труда. Я вставал с первыми петухами и выходил во двор, пока роса еще серебрилась на траве.

Работал до тех пор, пока солнце не садилось, а в мышцах не появлялась глухая, стойкая боль. Выполол все грядки дочиста, так что земля между рядами стала темной и рыхлой. Взялся за покосившийся забор — выровнял столбы, прибил новые жерди. Полез на сарай — заменил подгнившие доски на крыше, починил скрипевшую на ветру дверь.

Постепенно я брался за ту работу, что раньше из-за сложности или муторности откладывалась всеми, в том числе и тетей Катей. И вскоре стало понятно, что, если продолжу в том же духе, работы по участку в принципе практически не останется.

Тетя Катя наблюдала за мной, делая свои дела. Готовила, стирала, убиралась в доме. Ее привычный гнев будто выдохся, сменившись настороженным молчанием.

Она не хвалила, но и не упрекала. Когда на третий день, едва переступив порог после утренних дел, я оказался перед ней, чтобы получить новое задание, она медленно вышла во двор. Обвела взглядом блестящий на солнце инструмент, аккуратно сложенные дрова, идеально чистые грядки.

— Что, силы еще остались? — бросила она, глядя куда-то мимо моего плеча.

— Остались, — ответил я, и это была правда.

Под кожей плескалась странная бодрость, а где-то в глубине живота теплился тот самый знакомый жар, согревавший изнутри.

— Ну раз остались, ступай к Марье, помоги ей загон поправить. Козлы опять его разломали, дурацкие твари. Скажешь, я послала.

Я кивнул и повернулся, чтобы уйти. Мне было все равно, что Марья расплатится с тетей Катей, а не со мной. Важнее то, что мне разрешали наедаться до отвала и ходить к кастрюле днем столько раз, сколько захочу, благодаря чему я набирал горшочки для Звездного без особых проблем.

Ночью, выждав, пока храп дяди Севы не зазвучит равномерно, а в комнате Феди и Фаи не стихнет последний шепот, я как тень выскальзывал из дома. Дорога к лесу стала привычной, но Берлога по-прежнему играла со мной в прятки. Приходилось останавливаться и мысленно приказывать земле разверзнуться, чтобы нога нащупывала края знакомой ямы.

Звездный встречал меня, не поднимая головы. Он сидел, прислонившись к стене пещеры, и в тусклом свете лучины его лицо казалось высеченным из старого воска.

— Опять это месиво, — ворчал он, заглядывая в банку, но ел, съедая все подчистую.

После визита к нему я находил поляну подальше от троп и принимался за свою тайную работу. Первые четыре позы стали привычными для моего тела. Жар в животе ощущался постоянным, тугим клубком.

Так что все свое внимание я теперь сосредоточил на пятой позиции. В первую ночь я едва начал движение — скручивание корпуса, неестественный выворот руки, — и резкая боль в плече заставила меня отскочить, как ошпаренного. Во вторую ночь я прошел полпути, но судорога в икре сбила с ног, и я лежал на спине, глядя в звездное небо и сжимая зубы от бессилия.

На третью ночь я начал снова. Раз-два-три-четыре. Привычная последовательность, тело слушалось безропотно. И когда я подошел к краю, к переходу в пятую, вместо привычного сопротивления почувствовал лишь упругое напряжение, словно пытался выдавить из земли расшатанный пень.

Я перенес вес. Медленно, по миллиметру, скрутил корпус. Отвел локоть, развернул ладонь. Боль была, но не рвущая, а глухая, терпимая. Голод зашевелился в животе, но не сбил с ног.

И вот я замер. Все мышцы были натянуты как струны, дрожали от напряжения, но держали.

Жар внутри будто взорвался. Он не просто усилился, а разом удвоился, раскалился докрасна. От него по жилам разлилась волна силы — такого чистого и ясного тепла, что я едва не потерял равновесие от неожиданности.

Восторг захлестнул меня, пьянящий и острый. Получилось. Пятая поза покорилась. Я не стал останавливаться. С новым рвением, подпитываемый этой вспыхнувшей внутри мощью, взялся за цикл сначала.

* * *

Проснулся от того, что внутри, в самом низу живота, будто угольки тлели. Не просто тепло, а плотный, живой комок энергии, который пульсировал в такт дыханию. Сила гудела в жилах, настойчивая и требовательная, подталкивая вскочить и сделать все, что было намечено на день, за пару часов.

Но я пересилил этот порыв, заставил себя лежать неподвижно и думать. Трезвый расчет охладил пыл. Если вчера я закончил работу к полудню, то сегодня, с этой новой силой, управился бы и часам к десяти.

А такого просто не могло быть. Не с четырнадцатилетним парнем, который, как знала вся деревня, так и не научился собирать Дух. Кто-нибудь да заподозрил бы неладное. Тетя Катя, дядя Сева, соседи. И посыпались бы вопросы, от которых мне было никак не отбрехаться.

Потому, закончив прополку на главном огороде — выдрал каждую травинку так, что земля стала темной и чистой, — я не пошел докладывать. Вместо этого прямо на грядках, лишь спрятавшись за углом теплицы, продолжил практику позиций.

Первые четыре позы все шло как по маслу, тело само знало, что делать. А потом — пятая. Я замер в ней, сосредоточив все внимание на том раскаленном шаре внизу живота.

Он рвался наружу, бился изнутри, как пойманная птица. Сдерживать его было сложнее, чем принять саму позу. Казалось, еще чуть-чуть — и он прожжет меня насквозь, вырвется и спалит этот хлипкий сарай дотла.

Спустя где-то полчаса я прекратил. Вернулся к работе, сделав вид, что просто отвлекался на другие дела. Подтянул калитку, подмел дорожку, потом перешел на чистку хлева. Снова закончив за ошеломительный для прошлого меня срок, полчаса занимался практикой.

В итоге ко времени обеда все было готово, но без подозрительной, пугающей скорости.

За обедом мы уселись за стол, как обычно. Дядя Сева, вернувшийся из лавки, молча и деловито хлебал щи. Тетя Катя, разомлевшая от своего внезапного благополучия, решила поделиться новостями.

— На участке у нас, гляди-ка, вообще все дела переделаны! — начала она, гордая настолько, будто лично постаралась. — Даже доски за сараем, которые уже сгнили наполовину и лежали, никому не нужные, теперь либо выброшены в кучу компостную, либо сложены в поленницу на дрова. Я уж и не надеялась, что такое возможно. Даже соседям время помочь остается! У Марьи загон залатали — она аж прослезилась. Говорит, никто бы так ровно жерди не поставил. Потом к Кузьмичам — дров накололи целую гору.

Я с удивлением слушал, как она либо вовсе приписывала себе мою работу, либо говорила так, что создавалось впечатление, будто мы работали вместе в поте лица. Впрочем, мне было абсолютно все равно.

Ее молчаливое одобрение, отсутствие крика и полная до краев тарелка — вот, что мне было нужно, а не одобрение дяди Севы или благодарности соседей. Я накладывал уже третью порцию, чувствуя, как еда на лету превращается в топливо для жара внутри, когда поймал на себе взгляд.

Федя сидел напротив и смотрел на меня. Не отрываясь. Его глаза сузились до щелочек, и в них горел тот самый тихий, но непримиримый огонь, который я видел в лесу.

Его бесило не то, что я работаю, а то, что мать, хоть и в таком странном ключе, хвалит меня при всех. Для него, признанного ученика сотника, звезды деревни, это было будто пощечина. Его пальцы сжались вокруг ложки так, что костяшки побелели и деревянная ручка затрещала, грозя переломиться.

Я встретился с ним взглядом на секунду. Внутри не было ни страха, ни желания бросить вызов. Просто пустота.

Его злость казалась мне теперь незначительной, как назойливое жужжание мухи. Все, что по-настоящему имело значение, было внутри. Этот растущий комок энергии и путь, который мне предстоял. Я опустил глаза обратно в тарелку и продолжил есть, игнорируя его, как игнорировал бы камень на дороге.

После обеда доделал последние дела по участку. Тщательно подмел двор, чтобы ни одной соломинки, поправил расшатавшуюся дверь в курятнике, вбив новый гвоздь вместо выпавшего. Тетя Катя, выглянув на крыльцо и увидев, что я снова свободен, бесцеремонно махнула рукой в сторону дальнего конца деревни.

— Ступай к Ольге Никитичне, забор у нее совсем завалился. Подпорки там какие-то стоят, но дохлые. Поможешь подпереть, пока новый не сколотят. Говори, я послала.

Молча кивнул и вышел за калитку. Идти по главной улице было дольше, да и людей там больше, поэтому я свернул в знакомый лабиринт проходов между участками.

Эти тропинки, проложенные в уплотненной земле, знали только местные ребятишки и те, кто, как и я, предпочитал не попадаться на глаза без нужды. Воздух здесь был густой и неподвижный, пахло влажной землей, прелыми досками и еще чем-то кисловатым — вероятно, от выливаемых кем-то помоев.

Я уже почти вышел к нужному переулку. Тропинка тут расширялась, образуя небольшой грязный пятачок, зажатый между двумя глухими, потемневшими от времени заборами.

И вдруг из-за угла вышли двое — Корней и Витька из той самой шайки, что вечно крутилась вокруг Феди. Они встали плечом к плечу, намертво перекрывая единственный проход вперед. Корней, широкоплечий и неуклюжий, глупо ухмыльнулся, переминаясь с ноги на ногу.

Конфликта не хотелось. Тем более драки. Я развернулся, чтобы уйти обратно, но в узком проходе, откуда только что вышел, теперь стояли трое. Впереди — Федя. Его лицо было искажено злой, торжествующей усмешкой. По бокам — еще двое его прихвостней, Лёха и Степка. Такие же тупые и верные псы.

Они подловили меня в идеальной ловушке. Высокие, глухие заборы с обеих сторон, спереди и сзади — они. Других выходов не было.

Однако странное спокойствие не покидало меня. Даже сейчас, когда сердце забилось чаще, это был не страх, а лишь обострение восприятия.

Я чувствовал знакомое, плотное тепло в глубине живота — тот самый сгусток Духа, что стал моей опорой. Эти пятеро с их кулаками и тупыми угрозами были ничем по сравнению с горящими глазами Звездного или с пастью того волка в лесу.

Я отступил на шаг, прижался спиной к шершавым, просмоленным доскам забора, чтобы никто не мог подобраться сзади. Затем неуклюже, по памяти с уроков сотника, которые я всегда подсматривал украдкой, поднял руки, сжал кулаки.

Стойка вышла корявой, неотработанной, но это было лучше, чем просто стоять и ждать побоев.

— Ну что, чучело? — Федя сделал шаг вперед, ребята расступились, давая ему место. — Показалось, что ты стал крутым? Что мамка моя тебя похвалила, и ты теперь человек? Как бы не так! А теперь тебе крышка!