Глава 13

Я вернулся к дуплу, отгреб листья, вытащил мешок. Закинул его за спину, и мы пошли к лагерю.

На этот раз никто не преграждал путь. Я шел быстро, не оглядываясь, держась открытых участков, где трудно устроить засаду. Вирр бежал впереди, принюхивался, но не подавал сигналов тревоги.

У ворот я предъявил жетон. Стражник глянул на мешок, на засохшую кровь на рукавах, на порезанную в нескольких местах форму, но промолчал. Я прошел, не глядя по сторонам, и направился прямо к палатке кураторов.

Тот же мужчина за столом, что и в прошлый раз, перебирал какие-то склянки. Поднял голову, когда я вошел.

Я скинул мешок на стол, развязал завязки и вывалил содержимое.

Сердца выкатились на деревянную поверхность — тридцать три штуки. Большинство — поздний Рост. Несколько средних. И одно, в центре стола, огромное, почти черное. Пик Роста.

Куратор замер. Посмотрел на стол, потом на меня, потом снова на стол. Молча взял первое сердце, взвесил, сверился с таблицей. Второе. Третье. Работал быстро, но я видел, как дрожат его пальцы.

Он пересчитал все дважды. Потом еще раз. Взвешивал, щупал, проверял плотность Духа, сверялся с таблицами. Голос его стал тихим, когда он объявил итог:

— Двадцать две тысячи триста семьдесят шесть баллов.

Я кивнул. Не знал результатов других, но понимал — этого более чем достаточно для первого места.

Куратор смотрел на меня долго, не отрываясь. В его глазах смешались уважение и недоверие — будто он не мог поверить, что один человек способен добыть столько за две недели.

— Мне нужно поговорить с Еленой Громовой, — сказал я. — Проведите меня к ней, пожалуйста.

Он кивнул, поднялся. Вышел из палатки, вернулся через минуту, молча указал направление.

Палатка Елены стояла в глубине лагеря, отдельно от остальных. Внутри — стол, карты на стенах, пара складных стульев. Она сидела за столом, когда я вошел, подняла голову, жестом предложила сесть.

Я рассказал все. Про Виктора, который пытался присвоить мои трофеи в первый раз. Про Юрия, который угрожал у склада. Про сегодняшнее — восемь человек напали в лесу, требовали отдать добытое.

— Я их избил, — продолжил рассказывать, — сломал ноги. Но не убил. Они в нескольких часах пути отсюда, на юго-восток.

Елена слушала не перебивая. Лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как сжимаются ее пальцы на подлокотнике кресла, как на скулах ходят желваки.

Когда закончил, она молчала долго. Потом поднялась, вышла из палатки, позвала помощников. Вернулась, села на место.

— До завершения разбирательства ты будешь находиться под надзором как подозреваемый, — сказала Елена. Голос звучал ровно, но в нем слышалась усталость. — Не пытайся сбежать, не вступай в контакты с другими участниками.

Я кивнул. Внутри шевельнулось облегчение: она не стала сразу решать в пользу Юрия, не списала меня со счетов. Значит, есть шанс, что разберутся по-честному.

Помощники вошли в палатку. Один из них, высокий, с жестким лицом, взял меня под локоть.

— Идем.

Меня отвели в лазарет.

Здесь было чисто. Белые простыни на койках, застеленные аккуратно, без складок. Пахло травами — мятой, зверобоем, чем-то горьким — и спиртом, которым лекарь протирал инструменты.

Сам лекарь оказался пожилым, с быстрыми, умелыми руками. Он обработал раны от мечей и от клыков волка, наложил швы, потом взялся за руку.

— Сломана, но уже начала срастаться, — сказал он, ощупывая предплечье. Пальцы его двигались уверенно, без лишней осторожности. — И срастается невероятно быстро. Давно такого не видел.

Вопросов, впрочем, не задал. Только наложил гипс, дал настойку — темную, густую, пахнущую корой и медом.

— Пей. Боль утихнет.

Я выпил. Горечь обожгла горло, но боль в руке действительно стала глуше, отступила на задний план.

— Умыться где? — спросил, ставя пустую кружку на тумбочку.

— За палаткой. Бочка с водой, ковш. Белье чистое в ящике у стены. Переоденься в любом случае из этого кровавого тряпья. Если нужна будет помощь — кричи.

Закончив умываться и переодевшись, я сел на лавочке у лазарета, смотря и слушая, как лагерь постепенно затихает, отходя ко сну.

Вирра привели где-то через полчаса. Видимо, долго решали вопрос, оставить ли мне моего Зверя или нет, но в конце концов все-таки решили, что сбежать он мне не поможет, а доверить присмотр за ним кому-то другому будет слишком хлопотно.

— Кормить его чем? — спросил военный в возрасте, приведший волка.

— Сырым мясом. Любым, он не привередлив, — ответил я, гладя Вирра по голове.

Военный кивнул, ушел. Вернулся через десять минут со здоровенной миской, полной обрезков. Вирр съел все, не поднимая головы.

Уже ночью в лагерь доставили покалеченных. Я, давно вернувшийся в лазарет, услышал их задолго до того, как их принесли. Крики, ругань, чьи-то злые, срывающиеся голоса. Потом через двери затащили носилки, и Виктора с остальными начали укладывать на койки.

— Он напал без причины…

— Мы просто шли мимо…

— Трофеи наши забрал, все, что мы за неделю набили…

— Сломал ноги, сволочь…

— Мерзавец, его же дисквалифицируют?..

Кто-то требовал позвать Елену. Кто-то клялся, что добьется справедливости.

Я лежал на своей койке в углу, смотрел в потолок и молчал. Забавно было, когда кто-то из них понял, что я нахожусь в этом же помещении. Вопли «праведного гнева» тут же стихли, и даже проклятья в мой адрес с этого момента доносились очень изредка и почти шепотом.

Два дня я провел под «домашним арестом». Не выходил за пределы лазарета без надзора, но пользовался всем, что можно купить за баллы. С моим счетом даже самые дорогие услуги стоили копейки.

На второй день «купил» горячий душ. Вымылся, на этот раз основательно, тратя воду без меры, еще раз сменил белье. Потом организовал себе высококлассную, приготовленную поварами Громовых еду. Мясо, свежие овощи и хлеб, травяной чай. Все приносили прямо в лазарет, ставили на тумбочку передо мной, не задавая вопросов.

Лекарь осматривал меня дважды в день. Щупал руку, проверял швы, кивал.

— Кость срастается отлично. Хорошо идет.

Он снял гипс на второй день, заменил тугой повязкой. Сказал, что руку пока не нагружать, но двигать можно.

Вирра я навещал в загоне за лазаретом. Ему выделили место под навесом, огороженное высокими кольями. Кормили его вроде бы неплохо, но я все равно приносил мясо с кухни — заказывал отдельно.

В общем, несмотря на то, что технически я был подозреваемым, обращались со мной более чем сносно. Фактически я жил куда лучше, чем мои «жертвы», даже если не брать в расчет то, что им из-за сломанных ног было едва ли возможно куда-то ходить.

Но на третий день такая «лафа» кончилась. В лагере стало шумно.

Я услышал голоса у ворот еще до полудня. Много голосов. Вышел на порог лазарета — большая группа входила в лагерь. Впереди Юрий. За ним человек десять, может, больше. Шли прямо ко мне — быстро, не оглядываясь.

Параллельно из своей палатки вышла и направилась туда же Елена. Лицо угрюмое, брови сдвинуты, губы сжаты. За ней — двое ее помощников, кураторов экзамена.

Я вернулся на койку, лег, прикрыл глаза.

Шаги приблизились к лазарету.

Юрий влетел внутрь первым, за ним — трое из тех, с кем он вернулся. Видимо, самые преданные жополизы. Он окинул взглядом палату, нашел меня, шагнул к койке.

— Ты! — голос его звенел, перекрывая притихшие голоса покалеченных. — Злоупотребляешь силой, калечишь товарищей по экзамену, присваиваешь чужие трофеи! Тебя нужно дисквалифицировать! Отдать под суд!

Он говорил громко, с напором. Лицо выражало праведный гнев, но глаза оставались холодными, без следа искренности. Я видел — он не верил ни в одно свое слово. Просто делал то, что должен был.

Я лежал на койке, смотрел в потолок и молчал.

Юрий мерил шагами лазарет, продолжая меня поносить. Те, кого я покалечил, поддакивали, добавляли детали. Кто-то кричал, что я напал из засады. Кто-то — что я отобрал мешок с сердцами, который они несли в лагерь. Кто-то плакал, жаловался на боль.

— Он подошел без предупреждения! — голос Виктора, срывающийся на визг, перекрыл остальных. Он сидел на дальней койке, нога в лубках, лицо бледное, злое. — Ударил в спину! Я даже оружие поднять не успел!

— Врешь, — сказал я, не выдержав настолько наглого вранья.

— Что⁈

— Ты слышал, что.

Он открыл рот, хотел что-то сказать, но Юрий перебил, нависая надо мной, уперся руками в спинку койки.

— Ты ответишь за то, что сотворил!

Я смотрел в потолок, считал трещины в досках. Он хотел, чтобы я заговорил. Чтобы начал спорить, оправдываться, кричать. Тогда он смог бы использовать мои слова против меня, перекрутить, выставить виноватым.

— Молчишь? — Юрий усмехнулся, повернулся к Елене, которая стояла у входа, скрестив руки на груди. — Видите? Ему нечего сказать! Потому что он знает — виноват!

Елена Громова слушала Юрия. Слушала его людей. Потом повернулась ко мне.

Я видел ее лицо — усталое, жесткое, с плотно сжатыми губами. Она понимала, где правда. Понимала, что Юрий врет или, по крайней мере, извращает факты.

Но он был Железным. Его род управлял Вязьмой, причем он сам был отпрыском далеко не последнего человека в роду, раз приходился сыну главы двоюродным братом. Его слово много значило даже здесь, в лагере Громовых.

А за мной не было никого. Только талант и заработанные с его помощью баллы. Которые, при всем их количестве, не заменяли рода и связей.

Юрий, чувствуя свою силу, не унимался. Он шагнул ближе к Елене, голос его стал громче, напористее.

— Вы видели, что он сделал. Восемь человек. Восемь! Если такие, как он, останутся безнаказанными, что будет с остальными участниками? Кто поручится, что завтра он не нападет на кого-то еще?

Елена подняла руку, останавливая Юрия, который уже открыл рот, чтобы добавить еще что-то.

— Разбирательство продолжится, — сказала она ровно, без тени эмоций. — Все обстоятельства будут учтены.

Я слышал в ее голосе то, что не было сказано вслух. Она не могла меня защитить. Не могла пойти против Железных ради безродного участника, даже если знала, что я прав.

Юрий почувствовал это. Улыбка растянула его губы, он шагнул ближе к Елене, заговорил быстрее, добавляя новые обвинения:

— Он охотился на участников, а не на Зверей. Я слышал от своих людей. Он говорил, что проще отнимать, чем добывать. И трофеи, которые он сдал, — вы проверили, откуда они? Может, они украдены?

Внутри все кипело, но я заставил себя лежать. Если сейчас начать спорить, он перевернет все, что я скажу.

— Хватит, — оборвала Елена жестко. — На сегодня достаточно.

Юрий замолчал. Посмотрел на нее, потом перевел взгляд на меня. В его глазах было торжество. Чистое, незамутненное. Он уже считал себя победителем.

— Ты еще пожалеешь, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Когда тебя вышвырнут отсюда, когда заберут баллы, когда ты вернешься в Шуйск в кандалах — вспомни этот день.

Я смотрел на него, не отвечая. Юрий усмехнулся, повернулся и вышел из лазарета. Его люди потянулись следом. Дверь хлопнула.

Елена задержалась на пороге. Посмотрела на меня — быстро, мельком. В ее взгляде я не прочитал ни сочувствия, ни обещания. Только усталость.

— Поправляйся, — сказала она и вышла.

Я лежал на койке, смотрел в закрывшуюся дверь и думал.

Когда-нибудь, когда я поднимусь достаточно высоко, когда у меня будет свой клан, свои люди, свое имя — тогда я смогу отвечать таким людям сразу и в лицо. Не прятаться, не ждать, не надеяться на чужую справедливость. Просто взять и сделать.

Но пока нужно было действовать по-другому.

На следующий день всех участников, кто был в лагере, выстроили на плацу.

Солнце только поднялось, но воздух уже нагрелся, обещая жаркий день. Трава под ногами была влажной от росы, в низинах еще держался туман. Я стоял в строю, Вирр у ноги. Рука пока была в повязке, но боль почти прошла, осталась только глухая тяжесть, когда напрягал пальцы.

Юрий вышел вперед, когда Елена объявила всем о произошедшем инциденте. За ним — трое из тех, кого я покалечил. Виктор стоял на костылях, с бледным лицом злыми глазами. Двое других опирались на палки, ноги в лубках.

— Нападение, — начал Юрий, шагая вдоль строя. Голос его звучал громко, с напором. — Членовредительство. Присвоение чужих трофеев. Восемь человек избиты! И этот, — он указал на меня, — до сих пор стоит здесь, а не под следствием!

В толпе зашумели. Кто-то выкрикнул: «Дисквалифицировать!», кто-то засвистел. Я не оборачивался, смотрел прямо перед собой.

Юрий остановился напротив меня, упер руки в бока.

— Ты напал на них в лесу. Без предупреждения. Отобрал мешки с трофеями. Сломал ноги, чтобы не могли вернуться и заявить на тебя вовремя. Что скажешь в свою защиту?

Я встретился с ним взглядом. Вот теперь, когда нашему разбирательству появились десятки свидетелей, наконец настала пора ответить.

— То, что это все — ложь, — ответил максимально спокойным голосом. — Они нашли меня в лесу, выследили, окружили. У них не было мешков, только оружие. Они хотели отобрать мои трофеи. И мне не было смысла нападать на Виктора и остальных, — сказал я. — Даже если бы у них было что-то с собой, того, что я собрал, было более чем достаточно, чтобы гарантировать себе первое место. К тому же большинство из тех Зверей, кого я убил, и чьи сердца принес на проверку, Виктору и остальной шушере были даже близко не по зубам, так что обвинения в том, что я что-то у них забрал, совершенно смехотворны.

Юрий рассмеялся. Коротко, резко — так, что несколько человек в строю вздрогнули.

— Вы можете подтвердить его слова? — он повернулся к Елене, которая стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. — Что за сердца он принес? Сколько у него баллов? Сколько он считает, «достаточно» для победы?

В толпе зашептались. Я слышал обрывки фраз: «сколько он набрал?», «неужели больше Юрия?», «врет, наверное». Не оборачивался.

Елена ответила не сразу. Похоже, обдумывала свой следующий ход.

— По правилам экзамена итоговые баллы не разглашаются до окончания испытаний, — наконец объявила она.

Голос ее звучал ровно, но я слышал в нем осторожную выдержку. Она явно использовала регламент, чтобы выиграть время. Не могла защитить меня открыто, но могла тянуть, не давая Юрию того, чего он хотел.

Юрий нахмурился. Дернул плечом, скрестил руки на груди.

— Ладно. Но это ничего не меняет! Он покалечил людей. Это факт. И за это он должен ответить!

Я шагнул вперед. Юрий напрягся, но не отступил.

— Я уже сказал: они напали первыми. Я защищался и, возможно, немного переборщил, но в ситуации один против восьми сложно рассчитывать силы так, чтобы избежать увечий. Если моих слов недостаточно, пусть за меня скажут мои результаты. Готов спорить: даже если ты в оставшееся время подключишь всех своих подсосов, все равно не сможешь обойти мой результат. И это наглядно покажет, что трофеи Виктора и остальных идиотов мне были совершенно без надобности, даже если бы они их имели с собой.

Юрий побагровел. Кулаки его сжались, он сделал шаг в мою сторону, но Елена подняла руку.

— Хватит.

Юрий замер. Смотрел на меня, и в его глазах была такая ненависть, что казалось, воздух между нами нагрелся. Но он сдержался.

— Что ставишь?

— Свою свободу, — пожал я плечами, внутренне содрогаясь от понимания того, чем рискую. — Если победишь, я признаюсь во всем, в чем ты меня обвиняешь, и по возвращении в Шуйск пойду под суд.

— Идет, — бросил Юрий, после чего просто развернулся и ушел, сопровождаемый своими людьми.

Виктор заковылял следом, опираясь на костыли, двое других — прихрамывая, опираясь друг на друга. Толпа расступилась, пропуская их.

Я остался стоять на плацу. Смотрел им вслед, чувствуя взгляды участников.

Елена не сказала ни слова. Только махнула рукой, отпуская строй. Участники начали расходиться, кто-то кидал на меня быстрые взгляды, кто-то отворачивался. Я стоял, ждал, пока последние не скроются в палатках.

Потом развернулся и пошел в лазарет. Вирр следом.

Последние дни экзамена провел в том же мирном режиме, но, так как рука уже нормально зажила, я не прохлаждался, а посвящал дни тренировкам.

За мной следили. Двое помощников Елены дежурили по очереди: сидели на лавке у лазарета, курили, иногда перебрасывались со мной несколькими фразами, но без навязчивости.

Я не жаловался. Просто ждал.

С пожилым лекарем мы неплохо заобщались. Звали его Никифором Игнатьичем, и был он совершенно мировым дядькой, хотя и немного нелюдимым.

Он относился ко мне с явной симпатией. Может, потому, что я не ныл, как остальные, может, потому, что видел и понимал, кто на самом деле виноват в той драке. И я пользовался этим.

— Никифор Игнатьич, — попросил, когда он закончил осматривать руку, — передадите одну записку?

Он поднял бровь, но не отказал.

— Кому?

— Илье Зуеву. Он из Шуйска, высокий, светловолосый.

Лекарь кивнул, достал из кармана огрызок карандаша. Я написал на клочке бумаги, который выпросил у него же: «Нужны свидетели. Кто видел, как Виктор и его люди выходили из лагеря. Собери показания».

Лекарь сунул записку в карман халата, вышел. На следующий день вернулся, молча протянул сложенный листок.

Почерк Ильи был торопливым, но разборчивым. «Все сделаю. Жди. Я за тебя».

Я улыбнулся, убрал записку под подушку. Лекарь смотрел, но вопросов не задавал.

Отдельную записку попросил передать Катерине. Никифор Игнатьич нахмурился, когда услышал имя.

— Это не мое дело, — сказал он, пряча листок в карман. — Но ты бы поосторожнее с этим. У Железных уши везде.

— Передадите?

Он вздохнул, кивнул. Вернулся без ответа, развел руками.

— Не застал. Сказали, ушла в лес. Так что просто оставил «до востребования».

Я кивнул.

Юрий тем временем не успокаивался. Лекарь приносил новости каждый вечер — ему рассказывал знакомый куратор. Парень приходил к Елене минимум дважды в день, требовал моей немедленной дисквалификации, приводил «свидетелей». Но Елена продолжала напирать на то, что до завершения экзаменов разбирательство приостановлено.

Я понимал ее положение и не осуждал. Фактически она находилась в примерно таком же положении, что и я. Понятно, что там возможности куда шире, но и рисковала она куда большим, ведь ее слова в данных обстоятельствах были словами всего рода Громовых.

Так что я просто ждал последнего дня экзамена, который должен все расставить на свои места.