Глава 19

Быстро и организованно сто пятьдесят студентов и еще примерно столько же сопровождающих, приписанных к студентам особого набора, сгруппировали в одну толпу, и все вместе мы двинулись к выходу.

Вокзал провожал нас эхом шагов, чужими разговорами, запахами еды из буфетов, которые тянулись вдоль стен. Кто-то из студентов задержался у лотка с пирожками — его окликнули, и он догнал колонну, жуя на ходу.

Я шел, стараясь не вертеть головой, но получалось плохо. Каждый раз, когда думал, что увидел все, взгляд находил что-то новое. Сводчатый потолок с росписью — сцены охоты на Зверей, битвы у Стены, императоры в коронационных мантиях.

Часы над главным входом — огромные, с золотым циферблатом и стрелками, которые двигались беззвучно, но я чувствовал, как от них исходит слабая пульсация Духа. Даже часы здесь были пропитаны магией.

Нас и правда уже ждали. Когда вышли из одних дверей вокзала, оказалось, что из здания мы еще не вышли, а просто попали на огромную крытую площадь перед ним, где стояло множество работающих на Духе небольших автомобилей, а также многоместных экипажей.

Как раз к группе таких, стоящих чуть в стороне от выхода, Елена нас и повела.

Экипажи — похожие на те, что были в Шуйске, но больше, с более гладкими и обтекаемыми формами, а также окрашенные в серо-стальной с алыми вкраплениями цвет, как на гербе Железных.

Они стояли ровным рядом, открытые двери ждали пассажиров. На боку каждого по два герба: двуглавый орел с мечом и скипетром — императорской семьи, и еще один, со скрещенными на фоне окровавленного щита мечом, копьем и топором — гербом рода Железных.

Рядом с экипажами стояли мужчины и женщины в строгой форме. Темно-синие мундиры, высокие воротники, нашивки на рукавах. У головного экипажа стоял мужчина лет сорока с сединой на висках, держа планшет с прикрепленными к нему листками.

— Как и перед экзаменом, — громко объявила Елена, — головной экипаж для кандидатов особого набора, следующие пять для кандидатов обычного набора, а следующие пять — для сопровождающих. Распределяйтесь организованно, отрудникам Академии перед входом в экипажи показывайте свои документы и дожидайтесь, когда вам разрешат сесть. Не торопитесь: занятия начинаются только через три дня! Мы еще увидимся на вашей вступительной церемонии, но все равно я заранее желаю вам всем удачи и успехов в учебе!

Раздались нестройные голоса благодарности. Я ничего не крикнул, но, поймав взгляд Елены, вежливо и низко склонил голову в знак благодарности за то, что она помогла мне в разбирательстве с Юрием и тем более за то, что спасла во время посадки на поезд. Она улыбнулась и кивнула в ответ.

Повернувшись к своим, я кивнул Грише, который стоял вместе с остальными ребятами чуть в сторонке. Он кивнул в ответ, улыбнулся — напряженно, но бодро. Остальные бойцы тоже держались с некоторой оторопью, но все же вполне уверенно.

Мы разошлись. Я в числе первых забрался в экипаж, отдав носильщику свой рюкзак и дождавшись, когда проверят мои документы и документы Вирра. Волк, несказанно довольный тем, что его выпустили из клетки, но достаточно умный, чтобы пока что не беситься, залез в экипаж, забравшись в самый его конец, и улегся прямо поперек пяти соединенных между собой сидений. Я втиснулся на место у окна, подвинув его здоровенную башку.

Когда на площади не осталось никого из Шуйска, двери экипажей закрылись и колонна тронулась. Я прижался лицом к стеклу, когда мы выезжали с крытой части на улицу.

Город открывался медленно, будто нехотя, но то, что представало взгляду, выглядело совершенно фантастически для человека, который всего три месяца назад жил в Мильске, а год назад — и вовсе в глухой деревне.

Улицы были шириной в несколько экипажей — по таким можно разъехаться четырем повозкам сразу, — а по бокам от них располагались еще и тротуары для пешеходов. Дома тянулись вверх этажей на десять, а когда и пятнадцать, и на их стенах сверкали зеркальные стекла, отражая вечернее небо. Я смотрел на них и не понимал, как такие окна можно выдуть, как их можно вставить в рамы, как вообще построить здание, которое не развалится под собственной тяжестью.

Фасады были разными. Одни — гладкие, из светлого камня, с колоннами и лепниной. Другие — кирпичные, с коваными балконами. Третьи — стеклянные, почти прозрачные, так что я видел сквозь стены комнаты, лестницы, людей, сидящих за столами.

По мостовым сновали машины. Самодвижущиеся экипажи, которые в Мильске можно пересчитать по пальцам, здесь были повсюду. Они обгоняли друг друга, резко сигналили, ныряли в подземные проезды, выныривали с другой стороны. Ни следа лошадей. Только ровный гул моторов и свет фар, разрезающий сумерки.

Вывески горели. Буквы светились красным, синим, зеленым, складываясь в названия магазинов, ресторанов, гостиниц. Одна вывеска шла вдоль всего фасада: буквы переливались, складывались в слово, разбегались, снова складывались. Витрины были полны вещей, которых я не мог себе представить. Одежда на манекенах — мужских и женских, в таких позах, будто они шли, сидели, разговаривали. Обувь на подставках — каждая пара под своим светом. Книги в переплетах из кожи и металла, с золотым тиснением. Какие-то приборы, назначения которых я не понимал.

Люди шли по тротуарам быстро, не оглядываясь по сторонам. Для них это было обыденностью.

Женщина в длинном платье вела под руку мужчину в военном мундире с нашивками. Двое парней в кожаных куртках стояли у входа в подземный переход, курили, смеялись чему-то. Мальчишка лет десяти бежал по тротуару, волоча за собой игрушечную машинку на веревке — она прыгала по камням и моргала огоньками.

Я смотрел и не мог наглядеться.

В экипаже кто-то из студентов что-то говорил, но я не слушал. Собственно, разговоры все были примерно одного содержания: «Ну ты посмотри, какая красота». Наверное, только один человек во всем экипаже, не считая его водителя и Елены, которая наверняка бывала в Вязьме раньше, не впечатлялся видами. Разумеется, Юрий, для которого Вязьма была родным городом.

Я смотрел на этот город, который был больше, богаче, громче всего, что я видел в жизни. Роскошь и грязь здесь соседствовали на одной улице: мраморные фасады и облупившаяся штукатурка, сияющие витрины и темные подворотни, экипажи, которые, наверное, стоили больше, чем вся Червонная Рука, и нищие, сидящие у стен с протянутой рукой.

У одной из таких подворотен я заметил девушку. Она сидела, прижавшись спиной к стене: в грязной одежде, с пустой миской перед собой. Ее лицо было бледным, глаза — закрытыми. Мимо проходили люди, и никто не останавливался.

Я смотрел на нее, пока экипаж не повернул за угол.

Город давил. Не страхом или враждебностью, а масштабом. Поймал себя на мысли, что в этой толпе, среди этих зданий, я чувствую себя меньше, чем когда-либо.

Мальчишка из деревенской глухомани. Бандит из заштатного Мильска. Человек, чья жизнь стоила здесь не больше, чем монета, упавшая в лужу.

Страха не было. Только спокойное понимание, что это мой новый мир. Я не знал его правил, не знал, кто здесь враг, кто союзник, кто просто пройдет мимо. Не знал, сколько времени понадобится, чтобы стать здесь своим.

И на самом-то деле мне это не нужно. Придя в Мильск из деревни, я не стал «жителем Мильска». Я приспособился к жизни в том городе, да, но остался самим собой.

И насколько бы Вязьма ни была больше Мильска, здесь я хочу что бы было так же.

Экипаж петлял по улицам, сворачивал, и я давно перестал понимать, где мы находимся. За окном мелькали дома, магазины, скверы, но я смотрел уже не так жадно — голова шла кругом от обилия нового.

Каждый раз, когда мне казалось, что начинаю привыкать, находилась деталь, которая сбивала с толку: на перекрестке статуя всадника в три человеческих роста с мечом, направленным в небо; мост, перекинутый через улицу, соединяющий два здания на уровне пятого этажа; подземный переход, из которого выходили люди, а экипажи проезжали сверху, и все это двигалось, гудело, светилось.

Потом начался подъем. Экипаж замедлился, колеса зашуршали по более гладкому покрытию. Я выглянул в окно — мы въезжали на холм. Улица здесь была шире, дома стояли реже, и между ними виднелись ограды, деревья, газоны.

— Сейчас увидите, — сказал представитель академии, сидевший впереди.

Он не обернулся, но голос звучал так, будто говорил это каждый год с одним и тем же спокойствием.

И я увидел.

Сначала даже не понял, что это академия. Слишком огромной она казалась, слишком нереальной.

Здания тянулись вверх — многоэтажные, с башнями, шпилями, витражами, которые горели в свете вечерних фонарей. Их было много, они стояли плотно, но между ними угадывались парки, фонтаны, мощеные дорожки. Все это занимало пространство, в котором можно было разместить Мильск целиком. Несколько раз.

Главный корпус, видимый даже с самой окраины, уходил вверх, кажется, на все двадцать этажей. Его фасад был выложен светлым камнем, который в свете фонарей казался золотистым.

Ворота перед нами раскрылись. Над ними — герб Империи, выкованный из темного металла и вставленный в каменную арку. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то тяжелеет. Мы въехали внутрь.

Вскоре заметил, как от нашей колонны отделились пять последних экипажей и свернули на боковую дорогу, уводящую к окраинным зданиям. Похоже, сопровождающие жили не там же, где полноценные студенты. Проводил взглядом, но ничего не сказал. Они найдутся позже. Сейчас не до того.

Через какое-то время и наш экипаж замедлился. В окно было видно, что мы въезжаем на площадку перед пятиэтажным зданием, за которым угадывалось еще несколько таких же, стоящих в ряд с небольшим смещением.

Представитель поднялся, опираясь на спинку сиденья.

— Слушайте внимательно, — его голос был ровным, без лишних эмоций. — Студенты каждого курса делятся на пять классов. Пятый класс — те, кто на экзамене занял место ниже пятидесятого. Четвертый — с двадцать шестого по пятидесятое. Третий — с одиннадцатого по двадцать пятое. Второй — с четвертого по десятое. Первый класс — только трое. Те, кто занял призовые места. Как вы уже могли догадаться, чем выше класс, тем лучше условия проживания, больше возможности для обучения, выше внимание преподавателей и так далее и так далее.

Я слушал, и внутри поднималось удовлетворение. Если бы просто набрал сто баллов, как планировал сначала, сейчас я был бы в пятом классе. Худшие условия, худшие преподаватели, общага на окраине. Все, что я делал в лесу, весь риск, вся кровь, — это вытащило меня сюда. В первый класс.

— Чем выше класс, — продолжал представитель, — тем ближе общежития к учебному корпусу. Пятый класс заселяется дальше всех. Первый — в парке у главного здания.

В экипаже зашевелились. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то, наоборот, напрягся.

— Возможно, кто-то из вас не помнит или вообще не знает, какое место занял, но не переживайте. Сейчас я назову фамилии тех, кто попал в пятый класс и сейчас выйдет. Итак, — он взял свой планшет с бумагами, пробежался глазами по списку, — Елизавета Архипова и Борис Надатский. — Двое названных встали и, явно смущенные, направились к выходу. — Кстати, с учетом того, что вы тут — студенты особого набора, — произнес представитель, явно не собираясь щадить этих двоих, — попадание в пятый класс — это большой позор. Очень надеюсь, что с вами это произошло по случайности и что после полугода обучения, когда случится перераспределение классов, вы подниметесь выше.

Только после этого он отошел с прохода, позволяя красным как раки и пристыженным ребятам выскочить из экипажа на улицу. В окно я увидел, как им отдали их поклажу, указали на здание в отдалении, и они пошли, оглядываясь.

Из других экипажей тоже высаживали людей, и, когда закончили, экипажи тронулись дальше.

— А расскажите, пожалуйста, про это перераспределение, — подала голос Света.

Представитель, который так и остался стоять в проходе, хмыкнул. Ему явно не хотелось лишний раз раскрывать рот. По крайней мере, не для того, чтобы над кем-то поиздеваться. Но вопрос был действительно важный, так что он не стал его игнорировать.

— В Академию каждый год поступает около четырех тысяч человек, плюс-минус. При этом на второй курс перейдут только две тысячи.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

— Объясню на примере первого класса. Сейчас первый класс первого курса — это восемьдесят человек. В середине учебного года, после зимних экзаменов, студенты, набравшие недостаточно баллов, чтобы оставаться в первом классе, будут переведены в класс ниже. Количество студентов в первом классе после Нового года сократится с восьмидесяти до шестидесяти пяти. А в конце года, после еще одного перераспределения, это число уменьшится до пятидесяти. На втором курсе и выше будет введена немного другая система, но вам пока рано об этом думать. Сейчас просто сосредоточьтесь на том, чтобы подняться как можно выше, либо, если вы уже в первом классе, на том, чтобы сохранить свое место.

Пока я обдумывал эту довольно жестокую систему, отбраковывающую фактически половину студентов к концу первого года обучения, колонна экипажей остановилась у общежитий четвертого класса, куда вышло еще двое. Потом у общежитий третьего, куда ушло четверо, считая Свету, и у общежитий второго класса, где вышло пятеро. С учетом того, что во втором классе всего семь мест, было более чем очевидно, что в большинстве своем студенты особого набора не просто так получили свой статус.

И наконец, во всем экипаже остались только представитель академии и трое лучших участников экзамена (ну еще Вирр и водитель).

Я покосился на Катерину. Она сидела у окна примерно в середине салона, смотрела на здания, проплывающие снаружи, и не оборачивалась. Юрий занял место напротив нее, его лицо было спокойным, но я видел, как он то и дело поглядывает на девушку.

Экипаж двинулся дальше, медленно поднимаясь по широкой аллее. С обеих сторон тянулись кусты, подстриженные ровными шарами, за ними — точно так же оформленные деревья. Кое-где в листве горели маленькие фонарики. Потом аллея кончилась, и мы выехали на небольшую площадь.

Здание перед нами было не прямо огромным, хотя я и насчитал в нем аж восемь этажей, но невероятно внушительным. Колонны у входа с резными верхушками. Большие чистые окна, в которых отражались фонари. Фасад украшали фигуры людей и Зверей. Вокруг был разбит сад — аккуратный, с дорожками, посыпанными белым гравием. В центре сада бил фонтан, и его струи в свете ламп казались серебряными.

Это было общежитие первого класса, единственное здание, в отличие от общежитий других классов, делящихся по корпусам, поскольку даже в совокупности со вторым, третьим и четвертым курсами тут не должно было обитать больше двухсот с небольшим студентов.

Нас выгружали быстро, но без суеты. Слуги в безупречной форме — темные мундиры, белые перчатки, идеальная осанка — подошли к каждому за вещами. По сравнению с ребятами, вышедшими у общежития пятого класса, где им просто показали на нужный корпус и сказали: «Идите», — отношение было буквально как небо и земля.

Я смотрел, как они берут многочисленные чемоданы Катерины, тяжелые сумки Юрия, и чувствовал, как внутри шевелится что-то неловкое. У меня почти ничего не было — мешок с книгами, которые набрал в Шуйске, рюкзак с походным снаряжением, который мне стало просто жалко оставлять, да пара смен одежды.

Юрий, проходя мимо, кинул взгляд на мои пожитки, и уголок его рта дернулся вверх. Не сказал ничего, но усмешка была красноречивее любых слов.

Я пожал плечами, не отвечая. То, что мне было неловко, не значит, что я смущен или унижен. Вещи — это определенно не тот критерий, по которому определялось хоть что-то серьезное в этом мире.

Представитель академии, тоже выйдя на улицу, объявил нам:

— Все, что положено для учебы, — форма, учебники, студенческие жетоны — уже доставлено в комнаты. Можете не беспокоиться.

Слуга протянул мне ключ — тяжелый, с медной табличкой, на которой был выбит номер «127». Я взял, взвесил на ладони. Ключ был реально большим и выглядел так, будто открывал не дверь, а ворота крепости.

Вирр встряхнулся всем телом, и шерсть на его загривке улеглась. Он посмотрел на меня, потом на здание общежития, потом снова на меня, как бы говоря: «Да ну его, давай тут, под деревом, смотри как хорошо, а?»

— Идем, — улыбнулся я.