Глава 17

По классу прокатился вздох. Одно желание от рода, управляющего планетой. Он посмотрел через класс. Взгляд задержался на Наталье, потом на мне.

— Обращаю внимание в первую очередь тех, кто имеет шансы, — сказал Селезнев сухо. — Железная, Червин, Суворов, у вас полтора года. Используйте их.

Он закрыл папку.

— Приступаем к первой лекции.

На перемене я сидел за партой и смотрел в окно.

Одно желание от Кавелиных.

Формирование клана. Легитимизация рода. Земля, статус, влияние. Такого шанса может не появиться еще десять лет. Или двадцать. Или никогда.

Я не отказывался от идеи сформировать свой клан. Но после всего, что узнал, стало понятно: самый быстрый способ из существующих — это отучиться, поступить на имперскую службу и заслужить такое право годами усердного труда.

А тут — шанс заложить основу для клана еще до выпуска. Понятно, что полноценного клана из меня, ребят-сопровождающих и Червонной Руки не выйдет. Но если у нас будет официальное подтверждение статуса от Кавелиных, то дальнейшее развитие пройдет несравнимо проще.

Но условие Первый Круг. Для Практика Ядро Духа, его примерный эквивалент. А между мной и Ядром двадцать девять позиций Тела Духа, и потом само формирование. Причем еще надо придумать, как сымитировать Круг без помощи искры.

Вот только, если верить Симонову, у меня не было шансов достичь Ядра Духа до турнира. Потому что-либо я потрачу год на стабилизацию сейчас, и тогда достичь пика Тела за полгода едва ли будет реально. Либо потрачу полтора года на прорывы, что уже куда реалистичнее, но тогда мне не хватит никакого времени на стабилизацию и формирование Ядра.

Это тупик, из которого не было выхода.

Симонов открыл дверь, и я даже не сразу его узнал.

То есть я знал, что это он: глаза те же, рост тот же, руки те же, длинные и жилистые. Но за две недели, что прошли с моего последнего визита, он заметно изменился. Набрал килограммов семь-восемь минимум. Щеки больше не были впалыми. Кожа на лице утратила тот серый оттенок, который я помнил по первой встрече в столовой и по канализации.

На нем был домашний пиджак, немного мешковатый, видимо купленный на вырост, мягкие штаны и тапки. Тапки. Человек, который пять лет жил в канализационном коллекторе, и тапки.

Что-то теплое шевельнулось у меня в груди, и я его не подавил, но и не стал разглядывать. Просто отметил и прошел внутрь.

Квартира тоже стала другой. В прошлый раз она выглядела пустой. Сейчас на окне висела занавеска, на столе стояла глиняная кружка с остатками чая, на полке — три книги, а не одна. И запах: не сырость или пыль, а что-то вареное, мясное, уютное.

Симонов закрыл за мной дверь.

— Садись. Чай будешь?

— Буду.

Он налил из чайника, стоявшего на маленькой печке-буржуйке в углу. Подвинул кружку.

— Пудов приходил позавчера, — сказал он. — Принес мяса и крупы. И вот это, — кивнул на занавеску.

Я хмыкнул. Это было похоже на Гришу.

— Как вы?

— Лучше. — Он сел на стул напротив, положил руки на колени. — На улицу стал выходить. Недалеко, до лавки. А вчера до парка.

Сказал это так, как человек говорит о серьезном достижении, и мне пришлось напомнить себе, что для него это действительно было таковым.

Практик с тремя открытыми Чарами, по силе сопоставимый с ректором Академии, пять лет боялся выйти на улицу днем.

Я не стал это обсуждать. Просто кивнул.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня. Серые глаза были спокойными и внимательными, а не тусклыми, как раньше.

— Ты не за чаем приехал. — Прозвучало не вопросом.

— Не за чаем. — Я поставил кружку на стол. — Петр Иванович, у меня большая дилемма.

Я рассказал.

Турнир. Условия. Полтора года. Желание к Кавелиным — шанс заложить основу для собственного клана. Такой шанс может не появиться больше ни разу за всю мою жизнь.

Симонов слушал не перебивая. Когда я закончил, помолчал.

— Я понимаю, зачем тебе клан, — сказал он наконец. — Ясенев, последний в роду. Но турнир это один шанс из многих. Появятся другие.

— Когда?

— Ты молод. Времени хватит.

— Времени всегда хватит, — сказал я ровно, без нажима. — Но шансы не ждут. Если бы я так рассуждал раньше, если бы решил, что времени хватит, что можно не торопиться, до сих пор бы сидел в Мильске и ждал удобного момента. Или и вовсе был бы мертв.

Симонов чуть прищурился.

— Это не одно и то же.

— Одно. Если я останавливаюсь, когда впереди реальный шанс, значит, я уже не тот человек, который сюда добрался. — Я помолчал. — Я не прошу вас одобрить, потому что уже все решил. Я прошу помочь найти путь.

Он долго молчал. Потер руки — жест, который я у него уже хорошо знал. Суставы, привычка.

— Ладно, — вздохнул он. — Тогда давай еще раз посмотрим на твой Дух. Внимательно.

— Вы уже смотрели.

— Смотрел. Но коротко. Сейчас хочу основательно.

— Что именно ищете?

Он покачал головой.

— Пока не знаю. Садись на пол.

Я сел, скрестил ноги и закрыл глаза. Как и в прошлый раз подавил искру Звездного, убрав иллюзию.

А Симонов точно так же положил руку мне между лопаток. И пустил Дух.

В прошлый раз осмотр длился минут сорок. Сейчас Симонов не остановился на сороковой минуте. И не на часе.

Нити его Духа двигались медленнее, чем в прошлый раз. Задерживались на каждом участке на минуты. Возвращались. Обходили, пробовали с другой стороны.

Один раз я почувствовал, как его Дух замер на уровне моего живота — там, где свернутое облако моей собственной энергии медленно вращалось в привычном ритме, — и простоял так, наверное, минут двадцать не двигаясь.

Потом перешел выше. Грудь. Искра Звездного. Обошел ее, как и в прошлый раз. Я чувствовал его нити, медленно курсирующие вокруг искры, как пальцы вокруг горячего предмета, не прикасаясь, но изучая жар.

Потом голова. Дух Зверя. Здесь Симонов был особенно осторожен.

Я сидел и ждал.

Ноги затекли через полтора часа. Через два, заныла поясница. Через два с половиной я поймал себя на том, что считаю собственное дыхание, чтобы не сойти с ума от неподвижности. Во рту пересохло. Где-то за дверью, далеко внизу, слышались шаги соседей, стук, приглушенный голос.

Но я не шевелился. Не прерывал.

Лицо Симонова не видел — он стоял сзади. Но несколько раз его дыхание менялось: учащалось, замирало, снова выравнивалось. Один раз он тихо выдохнул через зубы. А однажды чуть слышно хмыкнул.

Три часа. Может, три с половиной. Свет в окне сместился, став желтым, предвечерним.

Наконец его рука ушла с моей спины. Нити Духа схлынули, и я ощутил их отсутствие как холод — как если бы откинул теплое одеяло в морозной комнате.

Открыл глаза, медленно разогнул ноги, колени хрустнули. Повернулся.

Симонов сидел, привалившись плечом к стене. Глаза закрыты, лицо бледное, с тонкой пленкой пота на лбу. Он тяжело дышал, грудь поднималась ровно, но глубоко, как после долгой физической работы.

Через минуту открыл глаза, но я не смог прочитать в них ничего. Ни намека на то, понял ли он что-то, или все так и закончилось тупиком.

— Ну? — спросил я.

Тишина.

— Петр Иванович.

Он медленно встал и отошел от стены. Сел на свой стул, сцепил пальцы. Расцепил и снова сцепил.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

— О чем?

— О том, что я увидел.

— А что вы увидели?

Длинная пауза.

— Саша, — сказал он, — уезжай. Приезжай на следующих выходных — тогда и поговорим.

Внутри вспыхнуло. Три с лишним часа я просидел на холодном полу, не шевелясь, пока он ощупывал каждый кусок моего тела нитями Духа. Три часа. А теперь — «подумать»?

— Хоть что-нибудь, — сказал я ровно. — Хоть намек. Это хорошее или плохое?

Он посмотрел на меня. В серых глазах мелькнуло что-то — не раздражение, скорее колебание. Ему хотелось сказать, но он себя удержал и медленно произнес:

— Я не уверен. И не хочу обнадеживать раньше, чем пойму до конца. Приезжай через неделю.

Очень хотелось настоять. Сказать, что я приехал0, сидел три часа, у меня сроки, мне не до ваших раздумий.

Но не сказал.

Потому что Симонов был не тем человеком, которого можно торопить. Он прожил сто пятьдесят лет и видел вещи, о которых мне даже думать было рано. Если говорил «нужно подумать» — значит, действительно нужно. И если я сейчас начну давить, он не скажет больше, чем готов сказать.

— Хорошо, — решил наконец. — Только не через неделю, а через две — у меня расписание такое.

Он кивнул, встал и пошел к двери — открыть мне. На пороге задержался.

— Спасибо за чай, — сказал я.

— Будь осторожен, — ответил он. — И не торопись. С прорывами — тоже.

Я молча кивнул и вышел.

Среда, обеденный перерыв. Класс А обедал у себя — слуги приносили подносы, тарелки, все дела. Не все этим пользовались, кто-то, в том числе я, предпочитал гомон столовой. Но иногда можно было и в классе перекусить, если идти никуда не хотелось.

Яков по обыкновению устроился рядом — с тарелкой жаркого и раскрытым учебником по военной истории. Он жевал и читал одновременно, изредка хмыкая.

— Интересно? — спросил я.

— Битва при Залесье, — ответил он, не отрываясь. — Третий корпус стоял четырнадцать часов без подкрепления.

— И?

— Все погибли. Но город продержался еще сутки, до подхода основных сил. Приятное чтение за обедом, что сказать.

Я хмыкнул, откусил от пирога с капустой. Горячий, с хрустящей корочкой — повар в буфете их делал отлично.

Класс жил своей обычной жизнью. Кто-то просто ел, кто-то переписывал конспект, кто-то негромко обсуждал задание по прикладной магии. За крайним столом трое парней тихо спорили я уловил обрывок: «…да нет, барьер ставится до круга, а не после…».

Обычный день, обычный обед. Внезапно дверь класса резко распахнулась, и в проеме встали трое. Двое парней и девушка. Все в форме Академии, но не нашего курса: один со второго, двое с третьего. Класс Б у всех. Лица незнакомые, но тип считывался мгновенно: дворяне и не мелкие, с осанкой людей, привыкших к тому, что двери перед ними открываются сами.

Я скользнул по ним духовным зрением: быстро, в полсекунды. Все трое на поздней стадии Сердца Духа.

Класс замолчал. Постепенно. Один разговор оборвался, за ним другой, третий. Через несколько секунд в аудитории стало тихо. Старшекурсники в чужом классе это, вообще-то, не принято. Тем более на первом курсе. Тем более во время обеда, без приглашения и без видимой причины.

Один из парней коротко обвел класс взглядом. Нашел то, что искал, и прямиком зашагал между рядами, не оглядываясь. Двое других двинулись следом.

Они подошли к парте Катерины. Она сидела одна, с раскрытой тетрадью и чашкой чая, и удивленно подняла голову, когда они остановились.

Высокий наклонился к ней, сказал что-то негромко, почти шепотом. Я не расслышал слов, но увидел, как у Катерины дрогнуло лицо. На полсекунды просевшие брови, сжатые губы, быстрый взгляд в сторону. Потом она выровнялась. Встала, закрыла тетрадь, отставила чай. И молча пошла с ними, не оборачиваясь.

Класс просто смотрел. Никто не двигался, никто не вмешивался. Старшекурсники-дворяне явно не случайные гости, конфликтовать с такими рискнет только дурак.

Они дошли до двери, где высокий придержал створку, пропуская Катерину вперед. Она вышла, все трое — за ней. Я уже поднимался со своего места, на ходу дожевывая кусок пирога.

Нагнал их на повороте к лестнице.

— Катерина.

Она обернулась. Высокий просто оглянулся через плечо, остальные развернулись ко мне полностью и выжидательно подняли брови.

— Все в порядке? — спросил я.

— Да, — сказала она слишком уж ровным голосом. — Это ребята из моего рода, все в порядке.

Высокий посмотрел на меня оценивающе, но без враждебности. Я не смотрел на него, только на Катерину.

Лицо собранное, жесткое, губы сжаты чуть сильнее обычного. Она была в сильном стрессе.

— Тебе нужна помощь? — спросил осторожно.

Секунда, может, полторы, и что-то в ее лице дрогнуло. Как будто мой вопрос задел что-то, что она пыталась запрятать.

— Девке помоги своей, — сказала она ровным, нарочито спокойным голосом. — У нее-то наверняка найдется в чем помочь.

На полсекунды показалось, что я ослышался. Потом дошло. Алена. Она говорила про Алену.

Утро после фестиваля, Катерина в коридоре, рыжий всполох за углом. Значит, не забыла, значит, все это время носила в себе. И именно сейчас, когда ее уводили собственные родственники, когда что-то явно не так, когда я подбежал, чтобы удостовериться, что ее не тащат силой, решила выплеснуть.

Причем ладно на меня, переживу. Но Алена при чем? Она ей вообще ничего не сделала и ни перед кем ни в чем не виновата. А Катерина человек, ради которого я рисковал конфликтом с Георгием, позволила себе вот это.

Высокий Громов чуть нахмурился, покосился на Катерину то ли с удивлением, то ли с неодобрением. Тоже явно решил, что это перебор, но вслух ничего не сказал.

Я нахмурился, чувствуя, как стремительно тает даже та небольшая симпатия к этому человеку, что во мне была. Я не был обязан ей помогать: мы не друзья, не союзники. Мы просто одноклассники, между которыми есть шаткое негласное соглашение, построенное целиком на моих уступках и рисках.

Я вставал между ней и Георгием, отвадил от нее нескольких его людей. Она ни разу не поблагодарила напрямую. Впрочем, я этого не требовал и не ждал. Но «не благодарить» и «оскорблять человека, который ни при чем» — разные вещи.

— Ясно, — сказал я.

Она смотрела на меня. В глазах что-то мутное, тяжелое. Может, ей было стыдно, может, нет. Мне было уже без разницы.

— Удачи, Катерина, — сказал я. — С чем бы тебе ни пришлось разбираться.

Развернулся и пошел обратно в класс. Вернувшись, сел за парту. Яков покосился, но ничего не спросил. Я взял холодный уже пирог и откусил. Жевал и смотрел в учебник, не видя букв.

Человек, которому ты протягиваешь руку, должен хотя бы не плевать в нее. Не обязательно благодарить, не обязательно быть добрым. Просто не плевать. Ладно, проехали.

Мысли, как и каждый день до этого, сами вернулись к Симонову. К тому, что он увидел и о чем промолчал. К тупику, к турниру, к полутора годам, которые тикали с каждым днем.

Что там увидел старик?

Я не знал. И неизвестность была хуже любого тупика. Потому что тупик — стена, которую хотя бы видишь. А неизвестность — это стена, которой может и не быть. Или она может оказаться в десять раз выше, чем ты думал.

Открыл учебник, нашел страницу, на которой остановился, и начал читать.

Вечер тянулся медленно.

Я сидел за столом в тренировочной зоне перед раскрытым учебником по военной истории, который на обеде читал Яков. Глаза бегали по строчкам, но голова была не здесь. Третий час пытался вникнуть в описание Второй Приграничной кампании, и третий час буквы складывались в слова, а слова ни во что.

Симонов. Это была какая-то пытка, честное слово!

Закрыл учебник: хватит, толку все равно нет.

Вирр лежал на своей подстилке у стены, свернувшись в огромный черный клубок. Одно ухо стояло торчком: он спал вполглаза, как всегда.

— Спи, мальчик, — сказал я негромко. — Ничего интересного.

Ухо дрогнуло, но голову он не поднял.

Встав, я прошел в спальню, стянул рубашку. Тело гудело: не от усилий, а от застоявшейся энергии. День был длинный: четыре пары, час у Котельникова, два часа самоподготовки. Но вообще-то, обычный день, обычный вечер.

Я как раз развязывал пояс тренировочных штанов, когда в дверь постучали. Три коротких удара.

Часы в комнате показывали без четверти одиннадцать. Поздно для визитов. Поздно для чего бы то ни было, кроме экстренных дел.

Вирр уже стоял — молча, с опущенной головой, уши прижаты. Не рычал — значит, за дверью не угроза. Но нервничал.

Я подошел к двери и открыл.

Катерина стояла на пороге. Вид такой, что, даже поняв, кто это, я на секунду забыл про злость. Волосы распущены, растрепанные, будто она их теребила часами. Глаза красные: не от слез прямо сейчас, а от того, что плакала давно и долго, а потом перестала, и веки опухли. Губы белые, без кровинки.

На ней было домашнее платье и легкие тапочки. Она вышла из своих комнат в чем была, не переодевшись, что было на нее совершенно не похоже.

Гордая, собранная, хладнокровная Катерина Громова, наследница рода. Девушка, которая на званом вечере Георгия выдерживала его давление, не опуская глаз. Сейчас, раздавленная, она стояла у меня на пороге.

Моя рука уже лежала на дверной створке, и первое движение, чисто рефлекторное, было — закрыть. Но я не закрыл.

Потому что рефлекс это одно, а глаза другое. Вряд ли Катерина пришла извиняться, но она выглядела так, словно ей больше некуда пойти. И не к кому.

— У тебя пять минут, — сказал я.

Она судорожно кивнула. Я посторонился, чтобы впустить, и закрыл дверь.

Вирр подошел, обнюхал ее руку. Катерина машинально протянула ладонь, коснувшись его макушки. Волк покосился на меня и отошел.

Я кивнул на стул.

— Сядь.

Она села, сцепила руки на коленях. Я остался стоять, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. Тишина длилась секунд пять.

— Я… — начала она и осеклась и после минутной паузы продолжила. — Прости за те слова, я была не в себе. И не имела права говорить… то, что сказала. Знаю, мне нет оправдания. Прости.

Голос — тихий, хриплый. Без театральности или попытки разжалобить. Просто человек, который говорит как может. Я слушал не перебивая. Извинения были нужны, и я их принял к сведению. Но извинения не объясняли главного: зачем она здесь в одиннадцать вечера, с опухшими от слез глазами и дрожащими руками.

— Принял, — сказал я. — Дальше. Что такого произошло?

— Георгий, он… — она запнулась, — он похитил мою сестру.