Глава 10

В толпе раздались одобрительные выкрики, смех и улюлюканье. Кто-то крикнул:

— Отлично сказано!

Алена изобразила короткое раздумье. Подняла подбородок, сделала задумчивое лицо, потом с той же широкой, искренней улыбкой ответила:

— Александр, я согласна.

Толпа взорвалась свистом, выкриками, хлопками. Кто-то заорал «ура!» с дальнего края. Кто-то — «горько!» Я поднялся, слегка придерживая бок ладонью. Алена сама протянула мне руку, и я взял ее ладонь в свою. Кожа у нее была теплая и сухая.

Мы отошли в сторону от строя, как полагалось, — ждать остальных.

Уходя, я прошел мимо Катерины и на секунду встретился с ней взглядами. В ее глазах читалась неприкрытая обида. Как и думал, она явно надеялась на другой исход.

Но я не собирался ни в чем перед ней оправдываться, ведь ничего ей не обещал.

Дальше «женихи» выходили по очереди. Образовалась пара. Вторая. Третья. Двое подходили к Катерине, и обоих она отшила. На втором отказе толпа прямо охнула.

Два отказа подряд от одной «невесты», конечно, не было нонсенсом: никто этого не запрещал и обиду держать не собирался. Но это все-таки был фестиваль, предполагающий веселье, неформальную обстановку и легкость, которые Катерина своими отказами очень успешно давила.

К тому же таким образом она лишила возможности стать главными героями вечера обоих «женихов», в каком-то смысле обесценив все их предыдущие старания. Так что в моменте реакция толпы на ее решение была довольно прохладной.

Более того, атмосфера вечера в целом как-то просела и даже музыка словно бы стала играть менее радостно. Тому «жениху», кто получил согласие от своей «невесты» после очередного отказа Катерины, почти не хлопали.

Но когда для каждого из семи сложившихся пар вынесли по большому плетеному стулу с резной спинкой, на которые нас усадили, подняли над землей и принялись качать, выкрикивая поздравления молодым, атмосфера без особых потерь вернулась на прежний уровень.

Народ свистел, хлопал, все что-то кричали — пожелания, комплименты, шутки. Кто-то откуда-то выпустил в воздух пригоршню цветных лент, и они закружили над нашими головами, медленно оседая на плечи, колени и головы. Музыка сменилась — ансамбль перестал сдерживаться, ударил быструю танцевальную мелодию, под которую сами собой просились в пляс ноги.

Причем в танец пустились и те, кто держал на плечах наши кресла, так что нас начало активно трясти и мотать, что не могло не вызывать неконтролируемого смеха. Одного из «женихов» слишком пьяные носильщики уронили прямо в толпу танцующих. Благо все присутствующие обладали такой силой, что даже падение с высоты пятого этажа не особо навредило бы.

Наконец кресла поставили на землю. У меня ноги первые секунды нетвердо стояли — то ли от вина, то ли от качки, то ли от удара по голове два часа назад, — но Алена тут же подставила локоть, и я устоял.

Музыка только разгонялась.

— Идем, — она потянула меня за руку.

— Я не…

— Идем!

Я не сопротивлялся.

Классические танцы, вроде тех, что мне довелось танцевать с Катериной на званом вечере, я знал отвратительно. Но как двигаться в таких танцах, как сейчас, без правил и цели, понимал уже вполне неплохо.

Кто-то снова сунул мне в руку кружку. Я выпил залпом, после чего в приступе какой-то залихватской удали просто разбил ее о землю.

Мы с Аленой танцевали еще еще. Ко мне постоянно подходили незнакомые ребята — пожать руку, хлопнуть по плечу, сказать «уважаю». Потом, утомившись, мы отошли и сели за стол. К нам просто подсела девушка с третьего курса, и мы почти без предисловий начали спорить о чем-то про преподавателей. Потом девушка куда-то делась. Мимо прошел Яков, еще раз поздравив и сказав, что пойдет спать.

А мы остались и еще танцевали, пили, веселились…

Уже глубокой ночью, когда в целом фестиваль подошел к концу и все начали расходиться, Алена поймала меня за рукав.

— Саш, ты как? Сам дойдешь?

— Дойду, — уверенно кивнул.

— Давай провожу.

Я сделал над собой усилие, чтобы сфокусировать на ней взгляд. На ее губах играла озорная улыбка.

— Нет, — решительно ответил, приняв правила игры. — Это я тебя провожу. К себе!

— Ну провожай, — хихикнула она, прижимаясь плотнее.

Я открыл глаза.

Солнце било в окно ровным светом. Не утренним, а позднеутренним, ближе к полудню. На стекле плясали мелкие тени листьев — ветер за окном шевелил кленовую ветку.

Голова была тяжелая, но без особых страданий. Тело Практика все ночью переработало, отжало лишнее. Только во рту было сухо и кисло, а в висках тонко гудело. Бок справа отозвался тупой болью, но вполне терпимой. Трещины в костях моя регенерация могла безо всяких дополнительных усилий затягивать за два-три дня.

Я несколько минут лежал на спине не двигаясь. Потом услышал слева тихое шуршание и медленно повернул голову.

Рядом лежала Алена. Раскинулась поверх одеяла звездой, благо кровать была достаточно большая, чтобы мне тоже хватало места. Я секунду смотрел на нее, наслаждаясь видом и пытаясь собрать в голове цельную картину вчерашней ночи.

Всего вспомнить не получалось, но особых сомнений в произошедшем и так не было. Мягкость ее тела, сладость губ, запах огненных волос, сила, с которой я сжимал пальцы на ее изгибах.

Вчера с утра мне бы наверняка показалось, что такой исход нельзя назвать правильным. Но сейчас я понимал, что подобные мысли были бы скорее самообманом и попыткой выжать из себя несуществующие уже эмоции.

Прошло больше пяти месяцев с того дня, как я последний раз видел Аню. Больше, чем время, что мы встречались. Первая влюбленность, наверное, должна быть чем-то особенным, и она была таковой.

Но влюбленность не любовь. Не было смысла заставлять себя страдать, когда подсознание уже давно решило, что страдать не о чем. Пришла пора двигаться дальше.

С Аленой? Не знаю. На самом деле вряд ли. Но дальше.

Медленно, чтобы не качнуть кровать, я приподнялся, спустил ноги на пол. Подобрал тренировочные штаны, валявшиеся у тумбочки, натянул. Босиком прошел в гостиную, оттуда — в тренировочную зону.

Заниматься прорывом или чем-то иным серьезным я не собирался. Просто хотел привести в порядок мысли. Разогнать кровь по телу, убрать туман и гул из головы.

Несколько кругов плавных вращений в суставах — кисти, локти, плечи, шея, поясница, колени, голени. Несколько подходов упражнений с тяжелым деревянным муляжом меча со стойки. Двадцать минут дыхательных упражнений.

К концу часа в теле и мыслях прояснилось, пусть и не до конца. Я сходил в душ, потом, немного подумав, решил, что раз уж я начал нарушать собственный режим учебы, то можно и не останавливаться на полумерах. Так что вернулся в спальню, лег, подтянул к себе обнаженную девушку, что-то пробормотавшую во сне и изящным движением закинувшую ногу мне на живот, и закрыл глаза, погрузившись в полудрему.

Алена проснулась через полтора часа. Открыла глаза, потянулась плавно, всем телом — как кошка.

— Доброе утро, — сказала.

— Доброе.

— Который час?

— Около двенадцати.

— Боже. — Она глухо засмеялась в подушку. — Я не помню, когда в последний раз спала так.

— Я тоже.

Она села, провела ладонью по волосам, отбросила их назад. Вчера она пила куда меньше меня, так что даже с поправкой на тело Практика ей сейчас не должно быть прямо плохо. Но я все-таки спросил:

— Как себя чувствуешь?

— Очень хорошо, — улыбнулась открыто. — Ты постарался вчера.

— Даже жаль, что я не все помню в подробностях.

Она усмехнулась. Мы посидели какое-то время молча. Удобно молча, не неловко.

— Слушай… — сказала Алена наконец.

— Слушаю.

— Все было прекрасно, и сразу скажу: я не из тех, кто потом приходит и предъявляет претензии. — Она проговорила это ровно, с той же простой улыбкой. — У тебя как мне кажется, сейчас своя жизнь, в которую особо никого впускать не получится. Я понимаю. У самой учеба на первом месте. Просто, чтобы между нами не было недосказанностей, я ни на чем не настаиваю.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Но, — она пожала плечом, а потом кокетливо улыбнулась, — если когда-нибудь ты будешь не против повторить — я тоже буду не против. Без обязательств.

Я секунду помолчал.

Внутри у меня и правда мелькнуло, «а ведь почему бы и нет». Но сейчас это решать не хотелось.

— Я подумаю. Серьезно подумаю.

— Думай. — Она улыбнулась шире. — Не торопись.

— Ага.

Она оделась минут за десять. Поправила волосы перед зеркалом в прихожей, провела ладонями по платью, чтобы расправить складки.

— Хорошего тебе дня, Саша.

— И тебе, Алена.

Я открыл дверь. Она вышла. Я прислонился плечом к косяку, оставшись на пороге.

Алена пошла по коридору в сторону выхода. И уже подходила к широкому вестибюлю, в котором я бы потерял ее из виду, когда одна из дверей открылась. Из своих комнат вышла Катерина.

Я не помнил, в какой момент вчера она пропала с фестиваля, но вряд ли оставалась там долго. Одежда на ней была домашняя — простое темное платье, мягкие тапочки. Судя по книге в руках, она шла в буфет, которым заменялась безлимитная раздача в столовой вне часов завтрака, обеда и ужина, чтобы посидеть и почитать.

Катерина повернула голову и наши взгляды пересеклись.

Я стоял на пороге своих комнат. В одних тренировочных штанах, босиком. Словно о чем-то догадавшись, она резко повернула голову в другую сторону и явно успела заметить скрывшийся за углом всполох рыжих волос.

На секунду она замерла, потом снова посмотрела на меня, но уже с выражением искренней злости. Брови нахмурились, губы поджались, в глазах загорелся яростный огонь.

Она ничего не сказала, но развернулась и широким, быстрым шагом пошла по коридору прочь. Я постоял секунду, глядя ей в спину. Потом тяжело вздохнул и вернулся в комнату.

— Женщины.

Первого декабря у стенда было не протолкнуться.

Я подошел, когда волна уже схлынула. Листы по общему рейтингу висели в центре, как всегда. Ноябрьский срез — за подписью канцелярии и с печатью Совета академии. Каллиграфия была та же — ровные столбцы фамилий, баллов, мест.

Повел пальцем сверху вниз, найдя свое имя на сто двадцать девятом месте. Постоял секунду.

Это, конечно, куда лучше, чем четыреста сорок второе или двести четырнадцатое. Но при этом было очевидно, что темп моего взбирания по рейтингу замедлился. И это логично, ведь чем выше — тем выше конкуренция.

Но чтобы остаться в классе А, мне нужно получить хотя бы шестьдесят пятое место. То есть позицию нужно было поднять снова почти в два раза.

Я отступил от листа и перевел взгляд на соседнюю доску. На ней висел декабрьский календарь. Большой, во всю ширину рамы, с печатью канцелярии в углу. Красным были помечены праздники, синим — зачеты, фиолетовым — экзамены.

Пробежал по нему взглядом.

Учеба в последнюю большую неделю шла до двадцатого декабря включительно, без выходных. С двадцать первого по двадцать седьмое декабря — неделя самостоятельной подготовки. Никаких лекций. Никаких практик. Никаких занятий вообще. Каждый готовится к экзаменам, как сам считает нужным.

С двадцать восьмого по тридцатое декабря — экзамены. По расписанию: двадцать восьмого — две трети теории общих предметов, двадцать девятого — оставшаяся треть плюс теория магии, тридцатого — практика.

Затем — полторы недели каникул с тридцать первого по десятое. Возобновление занятий — одиннадцатого января. И в этот же день первое перераспределение по классам, на которое, впрочем, после завершения экзаменов уже было никак не повлиять.

Я повернулся и пошел по коридору. До первой лекции оставалось двенадцать минут.

Следующие три недели до двадцатого числа я помнил очень условно. Они слились в один длинный, плотный коридор из зубрежки. Я ни с кем не виделся, ни с кем не общался, ни на что не отвлекался, включая тренировки (кроме занятий с Котельниковым). Единственное, что себе позволял, — отводить с утра Вирра в лес и забирать его вечером. Полчаса в день прогулки на свежем воздухе и четыре часа сна — это было все время, что я позволял себе не учиться.

Внутренние спарринги в классе А Селезнев устраивал раз в неделю, и, так как ни у меня, ни у Натальи очевидно не было соперников, мы всегда оказывались в паре.

Каждый из трех боев за декабрь я помнил отчетливо до деталей. Каждый раз мы показывали друг другу что-то новенькое, каждый раз я с огромным трудом сводил бой к ничьей и каждый раз уходил, уверенный, что она не показала всего.

Прогрессировала она с той же сумасшедшей скоростью, что и я. А с учетом того, что мой прогресс был обеспечен миллионным наследием в виде камней Духа, при наличии которых Практики могли развиваться куда быстрее Магов, ее ужасающий талант только лишний раз подчеркивался.

К концу последнего учебного дня двадцатого декабря я, вернувшись с последней в этом году лекции, подвел итог.

Подняться с нынешним уровнем знаний на сорок-пятьдесят позиций в общем рейтинге мне, скорее всего, будет несложно. Но нужны шестьдесят четыре позиции.

Трезво оценивая себя, я понимал: даже если всю оставшуюся неделю буду зубрить без остановки, подняться до шестьдесят пятой позиции смогу, только если мне очень повезет на экзаменах с билетами. А полагаться на удачу, когда на кону весь план ближайшего полугодия, я не мог себе позволить.

Был, впрочем, второй путь.

Первое место на практическом экзамене.

Практические баллы «весили» куда больше теоретических. Второе место практики обеспечило мне сто двадцать девятое место общего зачета при том, что по теории я был триста семидесятым.

Первое место на практике гарантированно поднимет общий балл настолько, что даже с текущим уровнем теории место в общем рейтинге выйдет выше шестьдесят пятого.

Только первое место по практике означало победу над Натальей. Честную, чистую победу. Так, чтобы у Селезнева не было ни секунды сомнения, кому отдать высший балл.

оложил руки на стол ладонями вверх. Это были руки сегодняшнего меня.

И сегодняшний я Наталью гарантированно победить не смогу. Это я знал твердо. Ничью — выдам. Победу — нет. Чтобы ее победить, нужно перестать быть сегодняшним собой. И сделать это так резко, чтобы опередить ее рост с большим отрывом.

Сейчас я был на восьмой позиции главы Тела Духа. До первого серьезного прироста силы две позиции, девятая и десятая, так как замыкание десятой, в отличие от предыдущих, будет не просто очередным шажком внутри главы, а полноценным переходом на начальную стадию Тела Духа. И вот тогда я Наталью почти наверняка побью.

До экзамена неделя. Девятая и десятая позиции займут если не все это время, то точно бо́льшую его часть, так как мне потребуется еще немало времени на стабилизацию энергии после первого прорыва.

Если буду зубрить, я продвинусь по теории и с некоторым шансом, если повезет на экзамене, попаду в шестьдесят пять лучших даже при втором месте практики.

Если буду тренироваться и прорвусь, то одолею Наталью и гарантированно попаду снова в класс А.

Но если буду тренироваться и не прорвусь, то выхожу на экзамен без преимущества, а также без подготовки по теории. И тогда шестьдесят пятое место гарантированно уйдет у меня из-под носа.

Первое — шанс. Второе — все или ничего.

Варианта было два, но на самом деле для меня, как бы ни обдумывал это, выбора не было. Я добрался сюда не благодаря «может быть». И дальше не собирался полагаться на стечение обстоятельств.

Перед затворничеством сходил к Пудову и ребятам. Я и так их не видел неделями, но они хотя бы сами иногда приходили, просто чтобы убедиться, что у меня все в порядке, и сообщить, что все хорошо у них. Но теперь я должен был предупредить, что меня нельзя беспокоить ни при каких обстоятельствах.

Конечно, все всё поняли и никаких претензий не было, тем более что Нину и остальных ждали свои экзамены. В отличие от моих, их экзамены не влияли на то, останутся они или нет. Но в случае получения высоких результатов, они могли рассчитывать на дополнительные часы занятий и ресурсы, так что никто не отлынивал.

И естественно, нужно было передать Вирра на попечительство лесникам. Мне было откровенно стыдно за то, насколько мало времени я с ним проводил за эти четыре месяца. В последние дни даже начал пускать его спать в кровать, чтобы хоть как-то компенсировать ему свое отсутствие.

Но к сожалению, я ничего не мог с этим поделать. У меня были обязательства и планы, которые просто не имел права нарушить. И хотелось верить, что Вирр понимал: я провожу с ним все меньше времени не потому, что разлюбил. Ну, он был умным мальчиком. Думаю, понимал.

Я вернулся в апартаменты к восьми вечера двадцатого числа. Взял у слуг и повесил на дверь снаружи одну из заранее заготовленных ими табличек «Не беспокоить до 27 декабря». Очевидно, не я один собирался шпарить без устали до самых экзаменов.

Достал из сейфа мешочек с камнями, прошел в тренировочный зал. переодевшись в тренировочную одежду.

Сев, закрыл глаза и сделал три глубоких вдоха, три ровных выдоха. На четвертом направил Дух в почки — девятая позиция. Параллельно закинул в рот половинку Низшего камня Духа.

Часы не отслеживал. Окно в зале было закрыто плотной шторой, чтобы не отвлекаться на смену света. Только часы на стене отсчитывали время, позволяя мне самому решать, когда узнавать, сколько уже прошло.

Утро двадцать первого, день, вечер. Утро двадцать второго, день, вечер, ночь…

В пять утра двадцать третьего девятую позицию получилось взять. Но это было только начало. Я позволил себе несколько часов поспать, потом помылся, переоделся в чистое. Сел в позу медитации. Теперь мне нужно было успокоить энергию в теле, чтобы приступить к десятой позиции — настолько быстро, насколько только возможно, иначе никакого прорыва мне не видать.

День двадцать третьего, вечер, ночь. Двадцать четвертое. Двадцать пятое…

К десятой позиции приступил ранним утром двадцать шестого числа. До начала экзаменов оставалось лишь чуть больше двух суток. С учетом того, сколько я потратил на девятую, которая была куда проще, казалось, что все уже потеряно. Но у меня еще были варианты.

На этот раз я закинул в рот сразу целый Низший камень. Спустя шесть часов, когда его энергия иссякла, закинул второй. Еще через шесть часов — третий. К вечеру двадцать седьмого ничего не осталось уже от шести Низших камней, при том что обычно на один прорыв мне хватало половинки.

Дело было не в том, что объем энергии для десятой позиции настолько вырос. Но стена этого прорыва была куда крепче, и огромная часть энергии уходила, считай, в пустоту, лишь немного продавливая для меня эту стену.

Когда кончилась энергия шестого, стало окончательно понятно, что такими темпами ничего не достигну. Я достал из мешочка один из Малых камней.

Энергия в нем была другая. Это чувствовалось даже сквозь ладонь. Больше, но и плотнее. Не собираясь обдумывать это дольше простого «я сделаю это, потому что иначе — провал», — закинул Малый камень в рот и проглотил.

Поток ударил с первой секунды, по всему телу. Плотный, пульсирующий. С тем диким, звериным оттенком, который был мне знаком по тому времени, когда я, еще на Плоти, проглотил Низший Камень лиса.

Впрочем, сейчас я все-таки был куда крепче. Тело выдержало напор, меня не отправило в нокаут, я все еще контролировал ситуацию. И стена десятой позиции, за тридцать шесть часов продавленная где-то на две трети, за следующие полчаса поддалась еще процентов на пять.

Час, может, полтора я держался. Изо всех сил, направляя энергию Малого камня на прорыв.

Но затем тело все-таки перестало справляться. Мышцы, связки, кости — плотный, дикий поток Малого камня для них оказался слишком велик.

Я почувствовал, как что-то начало ломаться. В правом плече потянуло, как перед разрывом. В нижних ребрах нехорошо заскрипело. В спине у поясницы появилась наплывающая боль.

Понял, что не удержу, если не выпущу энергию Малого камня наружу, не стравлю давление. Но тут — без моего ведома, не дожидаясь, пока что-то решу, — вмешалось то, чего я меньше всего ждал.

Дух Зверя у меня в голове.

Тот плотный узелок в самой глубине мозга, который до этой минуты только обострял мне чувства и реакцию, сейчас вдруг ожил по-другому. Я физически почувствовал, как он раскрылся, словно губка в воде, и начал жадно пить.

Не весь поток, а ровно ту часть дикой энергии Малого камня, какую тело уже не могло держать. Узелок втягивал ее в себя, оставляя моему телу столько, сколько оно еще было способно принять.

Сам Дух Зверя при этом — я это тоже чувствовал — стал быстро увеличиваться. Прорыв по десятой позиции возобновился.

Но при этом я начал понимать, что в голове происходит нечто, совсем мне не известное.

Сгусток в моем мозгу принимал в себя больше, чем когда-либо раньше. И он рос — резкими, рваными толчками.

С одной стороны — ладно. С другой, возникла проблема: это была энергия диких Зверей, а не ровный человеческий Дух. Меня начало мутить от самого этого присутствия в собственном мозгу.

Мысли начали сжиматься. «Что я делаю», «где я», в конце концов даже «кто я» — понимание этого постепенно отваливалось, оставляя только одно слово.

Прорыв.

Дальше — серая мгла.

Я смутно сознавал, что мое тело делает что-то. Не то чтобы я командовал — просто слышал это. Где-то в этой мгле трещало дерево, глухо отдавались удары о стену, что-то падало, что-то билось. Я через серый туман догадывался, что это, видимо, я бью что-то в этой комнате. Манекены, стойки, стены — что-то.

Боли не чувствовал. Ущерб обстановке мне был безразличен. Среди серого тумана в голове был ровно один светлый угол.

Прорыв.

Я держал это слово как якорь, не давая себе утонуть в серости.

Сколько это длилось, я не знал. Может, час, может, ночь или же минуту. Время в этой мгле перестало идти равномерно: были участки, в которых проходили доли секунды, и были участки, в которых как будто проваливался в пустоту на целую вечность.

Я слышал собственное хриплое дыхание, собственный звериный, низкий рык. И держал внутри только одно.

Прорыв.

Прорыв.

Прорыв.

И прорыв пришел.