Глава 2

Огонек шел медленно, по диагонали вверх и вправо, вдоль границы леса, потом замер. Я перестал дышать, глаза начали слезиться от напряжения, но я не моргал, боясь потерять точку.

Пятнышко вдруг двинулось вверх — вертикально, плавно, без рывков, как если бы поднималось по лестнице. Дерево. Оно забиралось на дерево.

Поднялось метров на десять, может, двенадцать, судя по масштабу, и остановилось. Секунд тридцать неподвижности, потом так же плавно поползло вниз и пропало. Не угасло, а именно пропало, как будто нырнуло в землю.

Челюсть у меня ныла, и я сообразил, что сжимал зубы последние минуты три.

Разжал, выдохнул. Пар клубом вылетел изо рта и повис в неподвижном воздухе. Впрочем, не то чтобы было холодно, тем более что тело Практика держало: кровь гоняла Дух по жилам, не давая холоду забраться глубже кожи.

Нужно было запомнить место, и я прикинул ориентиры: огонек забрался на дерево примерно на линии между правым краем скального выступа и тем одиноким валуном, что торчал из снега на полпути к гребню. Чуть левее линии валуна, метров двести от края леса, не больше. Высокая сосна или ель, раз Зверь лез метров на десять-двенадцать.

Я повторил координаты про себя трижды. Линия скального выступа, валун, двести метров вглубь леса, высокое дерево.

За спиной скрипнул снег. Я обернулся: Катерина стояла в трех шагах и смотрела. Не на меня, а на холмы.

— Что?

— Я видел его.

Она чуть повернула голову.

— Где?

Я показал рукой, она посмотрела, потом обратно на меня.

— Ребят!

К нам подошли остальные вместе Вирром.

— Рассказывай, — сказала Наталья.

Я рассказал. Огонек, траектория, дерево, исчезновение, ориентиры.

Артем присвистнул.

— Подожди, — сказал он. — Белый огонек? На фоне снега?

— Да.

— За три километра?

— Примерно.

Он посмотрел на Наталью, потом на меня. В глазах было что-то такое, чего я от Артема не ожидал. Не подозрение и не сомнение, а восхищение — чистое, мальчишеское.

— Это… Саш, это ведь невозможно. Белое на белом, к тому же днем.

— У меня острое зрение, — сказал я, пожимая плечами. — К тому же он двигался, и был чуть теплее по оттенку, чем снег.

— Чуть теплее, — повторил Артем с выражением человека, которому объяснили фокус, но от этого фокус не стал менее впечатляющим.

Яков хмыкнул. Я перехватил его взгляд: он явно не удивился, как Артем. Знал меня лучше.

— Что делаем? — спросил он.

Наталья молчала, смотрела на холмы, на то место, куда я показывал, потом повернулась ко мне.

— Ждем час. Потом идем по траектории.

Никто не спорил.

Вирр лег у моих ног, я присел рядом, положив руку ему на загривок. Шерсть была холодная сверху и теплая у корней, пальцы погрузились в подшерсток, и Вирр чуть повернул голову, коснувшись моего запястья мокрым ледяным носом.

Через час мы пошли.

Снег в низине доходил до колена, а на склоне, где начинался лес, стало еще хуже: местами проваливались по пояс. Я шел первым, духовное зрение работало вполсилы, подсвечивая деревья изнутри слабым мерцанием остаточного Духа. Вирр шел рядом, по своей тропе, проваливаясь меньше нас за счет широких лап.

Группа растянулась: Артем отстал шагов на двадцать, Яков помогал ему, подтягивая за руку на особо крутых участках. Наталья шла в двух шагах за мной, Катерина — посередине.

Еще за час мы добрались до примерной зоны поисков. Скальный выступ остался правее, валун прошли десять минут назад, теперь нужно было забрать левее, вглубь леса.

Через минут десять Катерина негромко сказала:

— Вот.

Я остановился. Она стояла у дерева, задрав голову.

Сосна была старая, высокая, стволом толщиной в полтора обхвата. Нижние ветви начинались метрах в четырех от земли, и все они были обломаны, а кора на стволе содрана длинными полосами, до белой древесины.

Я подошел ближе и включил духовное зрение на полную. Дерево светилось ровно, без чужих следов Духа, что было странно: Зверь Камня Духа должен был оставить отпечаток.

— Смотрите на ветки, — сказал я. — Насколько равномерно они сломаны.

Очередная странность. Ветки были обломаны не с одной стороны, как если бы что-то карабкалось вверх, а по всей окружности ствола, как будто Зверь обнял дерево со всех сторон одновременно.

Яков осмотрелся.

— Следов нет, — сказал он.

И был прав. Ни одного: ни вокруг дерева, ни на подходе. Снег лежал ровным слоем, с тонкой ледяной коркой наста, которую мы сами пробивали при каждом шаге. Существо, способное обломать ветки толщиной в руку, не оставило на снегу ни единой отметины.

Артем обошел сосну по кругу и вернулся с лицом, на котором нервозность сменилась сосредоточенностью.

— Обломы свежие, — сказал он, — древесина еще не потемнела. Это наверняка то самое дерево.

Между Натальей и Катериной шелохнулся куст, и девушки резко повернулись на звук. Серая, крупная белка с кисточками на ушах сидела на обломке ветки с сосны и смотрела на нас в упор. Потом повернулась, мелькнул хвост, и она исчезла в кроне соседней ели.

Катерина выдохнула, убирая руку с рапиры.

— Вирр, — сказал я.

Он поднял голову. Через связь пришло: вопрос, неуверенность, что-то еще, чему у меня не было слова.

— Бери след. Найди Зверя, который залезал на это дерево.

Вирр не двинулся.

Я посмотрел на него и отчетливо ощутил его страх. Он лежал в снегу, прижав уши, и смотрел на меня необычно широкими зрачками.

Он чувствовал зверя, и то, что чувствовал, говорило ему: уходи, немедленно. Зверь Камня Духа — существо на ступень выше всего, с чем Вирр когда-либо сталкивался, и его инстинкт кричал одно: не лезь.

Я присел перед ним на корточки, снег хрустнул. Положил обе руки на морду, обхватив скулы.

— Мальчик, давай. Надо.

Слова Симонова всплыли сами, без усилия. «Если он будет жить в лесопарке в довольстве, с лесничим, который носит ему сухое мясо, после пика Роста дальнейший прорыв будет невозможен. Ни один зверь, выращенный в неволе, не стал Демоном, ни один, даже если хозяева кормили его камнями на завтрак, обед и ужин».

Вирру нужно было это. Нужен был страх, опасность, нужен был враг, от которого хочется бежать, но от которого он не побежит. Без этого он навсегда останется на Росте: сильный, быстрый, верный волк, который никогда не станет чем-то большим. Я знал это, и от этого знания в груди стояла тупая, ноющая тяжесть, потому что я заставлял того, кого любил, делать то, от чего его воротило.

— Вирр. След.

Через связь послал уверенность, спокойствие, «я рядом». Не знаю, насколько он это считал: ментальная связь работала на ощущениях, а не словах, и иногда то, что я отправлял, приходило к нему в искаженном виде.

Но Вирр поднялся — медленно, как будто каждая мышца сопротивлялась. Опустил нос к снегу, втянул воздух и пошел. Не как обычно, пружинистой рысью, с поднятым хвостом, а тяжело, низко прижимая уши. Но пошел. Через связь я читал не послушание, а доверие напополам со страхом. Он шел, потому что я просил.

Наталья смотрела на нас молча, потом двинулась следом. Остальные подтянулись.

Лес поредел через двадцать минут: деревья стали ниже, корявее, подлесок исчез, потом кончились и деревья. Склон перешел в открытый участок, засыпанный снегом, а дальше начинались скалы.

Серый гранит с прожилками кварца, который поблескивал в слабом свете. Камни торчали из снега неровными рядами, крупные валуны перемежались с россыпями мелких, и все это поднималось к гребню, который отсюда казался совсем близким.

Вирр остановился — нос у земли, уши прижаты. Через связь пришло направление: вверх и правее, к скальному выступу. След шел туда.

Мы двинулись по камням. Снег между валунами лежал плотный, утрамбованный ветром, и идти стало легче. Артем больше не отставал, наоборот, его ноги на камнях работали увереннее, чем в глубоком снегу.

Через десять минут Вирр остановился снова и тихо, почти неслышно заскулил. Нос направлен вперед, на темную щель в скальной стене.

Узкая расщелина, метра полтора в ширину. Скалы смыкались сверху, образуя что-то вроде навеса, переходящего в свод. Дальше трех метров от входа нормальным взглядом не было бы видно ничего, и я различал только изгиб расщелины.

Духовное зрение показало то же, что и у сосны: ничего, ни следов Духа. Словно зверь умел гасить за собой следы, или как будто его Дух был такой природы, которая не оставляла отпечатков.

Камни у входа были чистые, снег перед расщелиной не тронут. Опять ни единого физического следа.

— Здесь, — сказал я. — Запах обрывается у входа.

Вирр лежал в пяти метрах от щели, вжавшись в камни. Ближе он идти отказался, и я не стал настаивать. Хватит на сегодня. Наталья подошла к входу, заглянула, не переступая порога, постояла так секунд десять. Меч она держала перед собой, острием вниз, обе руки на рукояти.

Потом отступила.

— Нет, слишком рискованно, — сказала она.

— Согласен, — ответил я.

Яков посмотрел на щель, на Наталью, на меня.

— Давайте зайдем на десять или двадцать метров, — сказал он. — На скалах мог остаться мех, следы когтей. Хоть что-то, что скажет нам, с чем имеем дело.

— Если расщелина короткая и он в тупике, — сказала Наталья, — мы заходим к нему в зубы.

— Она может быть и длинной.

— Может. А может быть десять метров. Мы не знаем.

Яков сжал губы. Я видел, что он хотел возразить, но он смотрел на Наталью, на ее ровную спину и взвешивал.

— Катерина? — спросила Наталья, не оборачиваясь.

— Не, не лезь, — сказала Катерина. — Наталья права: мы не знаем, где он.

Артем ничего не сказал, просто стоял у валуна, нервно зыркая по сторонам, но когда Наталья взглянула на него, коротко кивнул.

Яков выдохнул, и облачко пара повисло перед его лицом.

— Ладно.

Наталья приняла решение, парни подчинились — нормальный порядок. Я не стал оспаривать: она была права. Лезть внутрь означало рисковать жизнями пяти человек ради информации, которую можно было получить иначе.

— Предлагаю засаду, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Наталья прищурилась, словно просчитывая.

— Объясни.

— Сегодня я видел его на склоне, значит, он покидает логово, даже когда не нападает. Если остаться здесь и подкараулить, мы увидим, как он выглядит, куда уходит, сколько времени отсутствует.

— И кто останется? — спросила Наталья.

— Я, один.

Тишина.

Яков посмотрел на расщелину, потом на меня. В его взгляде было: ты серьезно?

— Это еще больший риск, Саш, — покачала головой Наталья.

— Мы уже здесь, — настаивал я. — Тот факт, что мы стоим у его логова, уже риск. Осторожничать дальше — значит, уехать в Рятку и составить красивый отчет о том, что мы нашли расщелину и побоялись. Миссию мы так не закроем. К тому же меня можно так замаскировать, что ни один Зверь не найдет.

Наталья молчала. Я ждал.

— Хорошо, — сказала она, — одну ночь.

Закапывали меня втроем. Яков и Артем вырыли углубление в сугробе на возвышении метрах в тридцати от расщелины, утрамбовывая стенки, чтобы не осыпались, а Наталья стояла в дозоре у входа.

В эту яму я лег, и меня начали закапывать. Ребятам удалось сделать так, чтобы снег не давил на меня, а создавал подобие свода, который через какое-то время растает от моего тепла и сформирует прочную корку.

Яков оставил отверстие: неровную щель шириной в ладонь, через которую я видел кусок неба и вход в расщелину. Дышать было можно, обзор был.

Катерина подошла, когда Яков и Артем уже утаптывали снег вокруг.

— Ты выдержишь ночь? — спросила она тихо.

В ее голосе не было сомнения в моих способностях, только простое, человеческое беспокойство, от которого что-то сжалось в груди.

— Пламя, — сказал я. — Если станет совсем плохо, согреюсь.

Это было вранье. Не то чтобы полное, алое пламя действительно могло согреть. Но даже без этого тело Практика на двенадцатой позиции Тела Духа выдержит ночь в снегу без проблем.

Катерина помедлила, потом кивнула и встала. Снег заскрипел под ее сапогами.

— Увидимся утром, — сказала она, не оборачиваясь. — Не засни.

И они ушли. Скрип шагов по снегу, потом по камням, потом затих. Вирр ушел с ними, и через связь, пока он был в радиусе, я почувствовал облегчение. Он уходил от запаха Зверя, и с каждым шагом тяжесть, лежавшая на нем последний час, становилась легче. Потом расстояние вырубило связь, и я остался один.

Тишина.

Настоящая, зимняя, в которой нет ничего, кроме собственного дыхания. Ни ветра, ни треска деревьев, ни скрипа, ни шороха. Я лежал неподвижно, подложив под голову руки. Шевелиться было нельзя: любое движение нарушит снежный покров и выдаст мое присутствие.

Ладно, время есть. Работа тоже.

Закрыл глаза и потянулся к Духу Зверя.

После спасения Вики и идеи Симонова я начал активно тренировать его и теперь мог относительно просто усиливать отдельные органы чувств. Сейчас практиковался в том, чтобы в целом направить Дух Зверя на усиление восприятия.

Слух обострился первым, потом обоняние, потом что-то, чему я по-прежнему не мог дать название: ощущение пространства вокруг, как будто воздух стал плотнее и мог передавать информацию.

Тишина распалась на слои. Ближний: собственное сердцебиение, шорох одежды при каждом вдохе, тихий хруст льдинок в снегу при расширении грудной клетки. Средний: что-то мелкое метрах в десяти, может, мышь-полевка под снегом — движение было ритмичным, быстрым, потом прекратилось. Дальний: гул леса, как тихий ропот.

Из расщелины не доносилось ничего. Ни движения воздуха, ни запаха, ни звука.

Час. Два. Пять.

Дух Зверя работал волнами: я обострял чувства минут на пятнадцать, потом отпускал, давая мозгу отдых, и снова тренировался. Каждый цикл давался чуть легче. Симонов говорил, что Дух Зверя затачивается в столкновениях, но и просто практика в полевых условиях, на пределе, давала что-то.

Между циклами мозг требовал чего-то еще и без дела начинал буксовать, выталкивая обрывки мыслей, как двигатель на холостых оборотах, так что я занимал его другой деятельностью.

Математические формулы. Я повторял материалы лекций про себя, шепотом, чтобы губы двигались, но звука не было. Через полчаса формулы кончились. Не в смысле, что я все повторил, а в смысле, мозг отказался повторять и переключился на другое.

На Катерину.

Я этого не хотел. То есть не то чтобы активно сопротивлялся, потому что сопротивляться мыслям, лежа в снегу без возможности пошевелиться, было бессмысленным занятием. Мысли приходили сами, как вода, которая затекает в любую щель.

«Ночь выдержишь?» Она помогала мне с учебой вечерами. Мы делали вид, что не знакомы на публике, это было частью договора, но сейчас, когда остались практически наедине, из нее явно неосознанно начало прорываться то, что царило во время ее вечерних визитов, — мягкость, внимание, даже забота.

Пальцы на правой руке онемели, и я поочередно напряг и расслабил каждый, не шевеля кистью. Мысли перескочили на Наталью, и это было еще хуже.

С Натальей по идее у нас вообще не было ничего. Деловое сотрудничество двух людей, занимающих первые два места по практике. Но то, как она вела себя во время этой поездки, мне очень нравилось. На самом деле, куда больше, чем непонятные претензии Катерины.

Ладно, хватит.

Четыре тысячи шестнадцать, два в двенадцатой. Корень из ста шестидесяти девяти, тринадцать. Кубический корень из двадцати семи, три. Произведение трех на тринадцать, тридцать девять. Тридцать девять умножить на четыре тысячи шестнадцать…

Математика помогла минут на двадцать, потом мысли вернулись. Не к Катерине или Наталье, а к чему-то среднему, расплывчатому, чего я не мог ухватить. К вопросу, который не имел формулировки.

В Мильске такого не было. Была Аня — простая, теплая, утраченная безвозвратно. Был выбор, и я его сделал. Влюбленность не любовь, пришла пора двигаться дальше, и я двинулся.

А здесь не было выбора, потому что не понятно, между чем и чем выбирать. И посреди всего этого я лежал в сугробе, не имея возможности ни пошевелиться, ни отвлечься, ни сделать хоть что-то, кроме как думать. Часы ожидания, никакой тактики, никакого противника, только снег, темнота и собственная башка, которая отказывалась заткнуться. Раздражение поднялось и осело. Толку от него не было.

Небо потемнело, высыпали звезды. Расщелина чернела, неподвижная, мертвая.

Сумерки перешли в ночь. Луна поднялась, и ее свет упал на скалы косым, длинным лучом, осветив вход в расщелину сбоку. Тени удлинились, камни вокруг стали объемнее, каждая трещина превратилась в черную полосу.

Я не спал. Адреналин, текший по жилам тонкой, ровной струей, держал мозг в состоянии, которое было не совсем бодростью и не совсем покоем: что-то среднее, охотничье. Погибшие Рятки, счет шел уже к тридцати. Я не думал о погибших как о трагедии, это было бы лицемерием, ведь я их не знал. Но думал о них как о факте. Люди пошли разбираться с проблемой и не вернулись, а сейчас я лежал в тридцати метрах от логова этой проблемы один, без возможности пошевелиться.

Ночь ползла, холод прижимался к лицу. Щеки онемели, нос тоже. Тело было в целом в порядке: снег работал как изоляция, а Дух грел изнутри. Но лицо, открытое воздуху через щель, мерзло.

Напряг мышцы лица и расслабил, напряг снова. Кровь побежала, стало чуть легче. Луна переползла зенит, тени поменяли направление.

Я смотрел на этот провал не моргая, вернув Дух Зверя на максимум. Глаза привыкли к темноте так, что различали каждую трещину в граните, и камень казался живым, пористым, с прожилками, которые пульсировали в лунном свете.

Ничего.

Сон подступал тонкой пленкой, которая затягивала мысли. Еще двадцать минут.

А потом я увидел свет. Крошечный, белый, мерцающий внутри расщелины — глубоко, в той самой непроглядной темноте. Он мелькнул один раз, как отблеск далекого костра, и исчез. Потом мелькнул снова.

Сердце дернулось, я перестал дышать. Сон слетел мгновенно, как будто его и не было. Огонек приближался.