Глава 11. Пленники цветного орнамента

Дни потянулись один за другим, похожие на бесконечные шерстяные нити, что я упрямо переплетала на своей сосновой раме. Время в заснеженной Глуховке шло по своим, крестьянским законам, но мой внутренний таймер неумолимо отсчитывал секунды. К исходу шестого дня узорный плед был почти готов.

В избе стояла звенящая, рабочая тишина. Лишь дубовые угли от старого верстака изредка пощёлкивали в печи, заполняя углы мягким, сухим жаром. Мама Василиса уже уверенно сидела на лежанке, свесив худые ноги в шерстяных обмотках. Кашель её отпустил, сменившись редким, неглубоким попёрхиванием. Она заворожённо, часами наблюдала за моими руками, изредка тихонько крестясь.

— Ксюша… — прошептала она, когда я затягивала очередной, тысячный по счёту узел на пересечении белой и рыжей пасм. — Гляжу я на тебя и не узнаю. Прежде-то ты весёлая была, пела всё, на посиделки к девкам бегала. А сейчас сидишь, как монашка у алтаря, глаз от досок не поднимаешь. Словно у тебя в голове не девичьи думы, а расчёт купеческий.

Я не повернула головы, лишь пальцы сильнее сжали пушистый рыжий жгут.

— Жизнь заставила, мама. Если я сейчас расслаблюсь, Еремей нам быстро петь запретит. Нам сильными быть надо. Слабых в этой глуши волки съедают, даже если эти волки в богатых тулупах ходят.

Уля сидела у моих ног на чистой рогожке. Её пальчики были по локоть измазаны жёлтым соком — я поручила ей перебирать остатки луковой шелухи, на случай если цвета не хватит. Малышка больше не хныкала и не просила кушать. Ржаной хлеб и ячневая каша, хоть и без масла, округлили её бледные щёчки, вернув им здоровый детский румянец.

— Ксюш, — подала голос сестра, протягивая мне смотанный пушистый шарик. — А рыжее солнышко в серединке уже выросло? Пора резать?

Я наконец опустила руки и разогнула спину. С позвоночника словно посыпался сухой песок, суставы отозвались тупой, привычной болью. Семнадцатилетнее тело Ксении, хоть и наливалось первыми силами, всё ещё тяжело переносило многочасовую монотонную работу.

Я подошла вплотную к раме. Вся её плоскость была затянута невероятным, плотным ковром. Белая кайма по периметру лежала ровными, тугими струнами, серые угловые квадраты чётко отделяли границы, а в самом центре полыхало яркое, янтарно-лисичье солнце.

— Пора, Улька. Неси нож.

Девчушка мигом сорвалась с места и притащила со стола отцовский нож. Я предварительно наточила его о плоский сланец так, что лезвие могло легко срезать волос на руке. Лучина в коптилке тускло освещала металл.

Я сделала глубокий вдох, унимая лёгкую дрожь в пальцах. Это был самый опасный момент. В технике лума один неверный шаг, одно слишком глубокое движение ножа — и ты перережешь две нижние нити основы. Тогда всё полотно, весь этот шестидневный адский труд просто рассыплется на кучу бесполезных грязных обрезков. Мой жизненный опыт требовал абсолютной точности.

Я прижала лезвие между двумя узелками на стыке белой и серой шерсти.

Хрусь.

Плотные жгуты ровницы с тихим хлопком разошлись в стороны. Белые шерстинки мгновенно освободились от натяжения, начали пушиться, скручиваться и на глазах превращаться в объёмный мягкий шарик.

Я повела нож дальше. Шаг за шагом, миллиметр за миллиметром. Изба наполнилась сухим, глухим шуршанием разрезаемой шерсти. По полу полетел лёгкий овечий пух.

— Ой… — выдохнула мама с печи, прижав ладони к губам.

Там, где проходило моё лезвие, плоская и жёсткая шерстяная сетка оживала. Серые квадраты поднимались густым плотным мехом, а центральное рыжее солнце превращалось в настоящее пушистое пламя. Цвета смешивались на стыках, создавая мягкие, плавные переходы. Вещь получалась не просто тёплой — она выглядела дорогой и необычной.

Срезав последний узел с углового гвоздя, я подхватила плед. Он тяжело, весомо упал мне на руки, обдав живым теплом. С обратной стороны была ровная крепкая сетка-основа, а с лицевой — буйство пушистых цветных помпонов.

Я расправила его на большом деревянном столе. Уля тут же подбежала и уткнулась лицом прямо в рыжую середину, шумно вдыхая запах чистой шерсти.

— Ксюшка… как же это? — Василиса медленно сползла с печи, подошла к столу и дрожащими пальцами коснулась узора. — Да за такую красоту… Еремей же её из рук не выпустит.

— Не выпустит, мама, — спокойно ответила я. — Поэтому Еремей её не увидит.

Я аккуратно сложила плед и завернула его в чистую рогожу. Затем туго перевязала свёрток бечёвкой.

Шёл седьмой день нашей отсрочки. До возвращения старосты оставалась ровно неделя.

— Завтра на рассвете я ухожу на уездный тракт, — сказала я, затягивая последний узел. — Пойду на постоялый двор к кабатчику Прохору. Этот плед должен превратиться в серебряные монеты. Только серебро спасёт нас от долга.

Мама испуганно перекрестилась, а Уля крепко прижалась к моему боку.

Впереди ждала зимняя дорога через лес. Но отступать мне было уже некуда.