Глава 9. Белые нити и луковая шелуха

В избе наконец-то стало тепло. Тяжёлый дубовый брус горел в печи медленно, с утробным, сытым гулом, отдавая кирпичной кладке ровный и плотный жар. Воздух прогрелся, пахло сухим деревом и остатками ржаных лепёшек. Мама Василиса спала глубоко, без прежнего лихорадочного метания, укутанная в тяжёлый отцовский тулуп. Уля, разомлев от тепла и полной миски похлёбки, свернулась калачиком на лавке у печи и тихонько сопела.

Я сидела у стола под тусклым светом коптилки. Мои руки Ксении гудели от усталости, ладони после борьбы с дубовой доской саднили, но взрослый разум Анны не давал расслабиться. У нас шла вторая из четырнадцати подаренных старостой суток. Время текло быстро.

Перед нашими мешками с мукой на рогожке лежала новая охапка овечьей шерсти, которую я притащила из сарая. На этот раз я выбирала её из ларя особенно тщательно. Среди привычных серых и бурых комков мне попалось несколько больших, удивительно чистых кусков абсолютно белой шерсти от весенней ярочки. В полумраке избы она отливала мягким, жемчужным блеском.

— Просто серый плед Тихон уже увёз в город, — размышляла я, перебирая пальцами упругие волокна. — Второй раз серой однотонной тряпкой его не удивишь. Нужна изюминка. Если пустить по краям пледа широкую белую кайму, а в середине выткать серые и белые квадраты в шахматном порядке... Это будет не просто одеяло. Это будет вещь для богатого купеческого дома.

Но для контраста мне нужен был ещё один цвет. Тёмно-серый и белый — хорошо, но слишком просто. Хотелось добавить живого, тёплого оттенка. Красок в этой нищей избе, конечно, не водилось. Зато под навесом у печи, в старом холщовом мешочке, сиротливо звенела сухая луковая шелуха. Её собирали ещё с прошлого года, когда отец был жив и в огороде рос хороший лук. Местные бабы красили ею яйца к весенним праздникам, но я-то знала, какой глубокий, насыщенный рыже-коричневый цвет она может дать шерсти, если правильно её выварить.

Я тихонько встала, стараясь не скрипеть половицами, подошла к печи и заглянула в чугунок. Вода ещё оставалась тёплой. Я высыпала всю луковую шелуху прямо в чугунок, долив колодезной воды до самого края, и аккуратно придвинула его кочергой ближе к тлеющим дубовым углям. Пусть томится до утра, набирает цвет.

Всю следующую половину ночи я посвятила самой нудной, но важной работе — подготовке белой шерсти. Прялки не было, поэтому я снова действовала по уже проверенному методу лума. Я брала пушистый кусок чистой ярочки, аккуратно растягивала его пальцами в длинную, ровную ленту толщиной в палец. Затем, слегка смочив ладони тёплой водой, с силой катала эту пасму по своему колену. Шерстинки цеплялись друг за друга, скручиваясь в плотную, объёмную ровницу. Каждое движение отзывалось тупой болью в уставших мышцах, но я не останавливалась. На свет рождались ровные, мягкие белые жгуты, похожие на пушистые зимние канаты.

К рассвету у меня на столе лежала приличная горка готовых белых нитей.

В оконце заплескался бледный, морозный синий свет. Заслонка печи остыла, но сама глина ещё дышала густым дубовым теплом. Из чугунка, стоявшего на поду, шёл густой, пряный и терпкий запах варёного лука. Вода внутри стала тёмной, почти чёрной, с плотным янтарным отливом. Настоящий, крепкий природный краситель.

— Ксюша... ты опять не спала? — послышался с лавки заспанный, тихий голос Ули.

Девчушка потирала кулачками глаза, растрёпанная и тёплая. Она уставилась на белые шерстяные жгуты, лежащие на столе, а потом шмыгнула носом, уловив луковый запах.

— Не спала, ушастик. Зато посмотри, сколько у нас белого пуха теперь, — я устало улыбнулась сестре и поманила её пальцем. — Поможешь мне? Сейчас мы с тобой будем красить шерсть. Только аккуратно, чтобы одежду не заляпать.

Я достала чугунок из печи с помощью ухвата. Опустила туда несколько больших смотанных жгутов обычной серой шерсти. Нам нужно было, чтобы она взяла в себя этот золотисто-рыжий оттенок. Деревянной мутовкой я усердно прижала шерсть ко дну, наблюдая, как тёмная луковая жижа жадно впитывается в овечий пух.

— Ой, она рыжая становится! Как лисичка! — Уля захлопала в ладоши, заглядывая в чугунок.

— Рыжая, маленькая. Это будет наш главный узор.

Мы оставили шерсть остывать и пропитываться цветом прямо в красителе. Я понимала: чтобы цвет закрепился и не смылся при первой же стирке, его нужно закрепить. В прошлых главах я нашла осколок каменной соли в отцовском верстаке. Соль — отличный природный закрепитель для красок. Я отколола ножом ещё несколько крупинок от драгоценного серого камня и бросила их в остывающий чугунок, тщательно перемешав.

Мама Василиса на печи зашевелилась, приподнялась. Её кашель сегодня прозвучал мягче, без того страшного сухого надрыва, что пугал нас в первые дни. Тепло и сытная вчерашняя лепёшка возвращали её к жизни. Она удивлённо посмотрела на чугунок, на рыжие пряди, которые я уже доставала щипцами и раскладывала на рогожке для просушки.

— Ксюша... дочка, — тихо позвала мама, качая головой. — Опять чудишь? Зачем шерсть-то портить, луком вываривать? Из неё ж теперь ни холста нормального не выйдет, ни носков бабьих... Кто ж рыжие носки носит?

— Это не для носков, матушка, — я подошла к ней, вытирая руки тряпицей, и поправила тулуп. — Это для узора. Наш второй плед будет разноцветным. Тихон за него в следующий раз в два раза больше припасов отдаст, вот увидишь. Ты лежи, силы копи.

Василиса только вздохнула и прикрыла глаза, но спорить не стала. После вчерашних мешков с мукой её доверие к моим странным действиям выросло стократно.

К полудню рыжая шерсть подсохла у печи, превратившись в яркие, тёплые золотисто-коричневые пасмы. На столе теперь лежали три цвета: глубокий серый, ослепительно белый и тёплый лисий-рыжий.

Я подошла к нашей пустой сосновой раме с острыми гвоздями. Наш ткацкий станок ждал. Мой взрослый разум чётко выстроил схему натяжения: первые ряды по периметру пойдут чисто белыми — это будет пушистая кайма. Внутри по углам я пущу серые нити, а самый центр рамы сделаю ярко-рыжим. Когда я разрежу слои, на свет появится настоящий ковёр с цветным орнаментом.

Я завязала первый узел белой ровницы на угловом гвозде и потянула её к противоположному краю. Работа началась. Впереди были тысячи новых узлов и долгие часы кропотливого труда, но теперь я точно знала, что каждый шаг приближает нас к спасению.