Глава 19

Вита

Глеб помог снять с волос фату. Дал мне свои спортивные штаны, оставил на мне свою футболку, поверх одел уже знакомую ветровку. Несмотря на моё смущение и лёгкое сопротивление, на ноги натянул носки.

— Кроссовки будут очень большими, — любимые губы тронула ласковая улыбка. — Ты у меня совсем кроха, Золушка. У тебя ножка маленькая, а у меня огромная лапа.

— Глеб! — в моём голосе зазвучали слёзы смущения, когда парень склонился и поцеловал выпирающую косточку на ноге.

— Что? — лукаво улыбнулся.

— Ну, зачем ты? Я не мылась. Я стесняюсь, — вспыхнув, призналась я.

— И чего стесняться, Золушка? — улыбка сошла с любимого лица. Взгляд стал пронзительным. — Когда любишь хочется постоянно касаться.

— Но я же грязная сейчас…

— Грязная, — парень грустно улыбнулся и покачал головой. — Во-первых, в моих глазах ты самая ухоженная девушка, которую я когда-либо видел. Я тогда на лестнице смотрел на тебя и понимал, что мы из разных миров. У меня вся одежда, уверен, стоит дешевле твоего нижнего белья.

— И что? Твоя куртка для меня в десятки раз дороже, чем весь мой гардероб. Будь моя воля, я бы только в ней и ходила.

— Почему? — брови любимого поползли вверх.

По лицу видела, что он искренне не понимает.

— Потому что она пахнет тобой, — я не понимала, почему могу говорить прямо, без ухищрений. Я говорила всё, что думала. И не стеснялась этого. Не боялась, самое главное. Не боялась, что меня высмеют. Что скажут, что я навязываюсь.

— Золушка, — Глеб зажмурился и улыбнулся.

Так светло, будто солнышко выглянуло из-за тучки.

— Ты моё солнышко, — вновь озвучила свои мысли.

И вновь смутила парня своими словами.

— Во-вторых, — Глеб кашлянул и продолжил наш прерванный разговор, — после того, как ты с детства оттираешь засохшую блевотину с пола, даже бомж не кажется грязным. Сравнение неудачное, но… Я всегда ходил оборвышем. И не раз учителя делали мне замечание. Стыдили.

— Но у тебя такой порядок в комнате, — возразила я. — И ты всегда ухоженный.

— Малыш, ты серьёзно? — хмыкнул любимый.

Он протянул свои руки, с неровно постриженными ногтями, заусеницами, ранками и следами машинного масла.

Я перехватила обе его ладони, поочерёдно поцеловала костяшки, прижала к щеке.

— В твоих руках мне уютнее всего. Я люблю в тебе всё.

— Ты сама только что ответила на свою фразу, Золушка. Мне ср*ть, мылась ты или нет. Меня сносит от одного твоего запаха.

Я вновь смутилась, а Глеб губами прижался к щеке, ловя мой румянец.

— Придётся тебе в туфлях идти, Золушка. Мои кроссовки ты потеряешь.

— Законодательница мод, — хихикнула я, представив, как буду выглядеть со стороны в спортивных штанах, ветровке и дорогущих туфлях на шпильке.

— Ещё какая, — а вот Глеб не смеялся.

Я снова задохнулась от нежности к нему. Прижалась носом к его щеке, потёрлась о колючую кожу, втянула запах, прикрыв глаза.

— Вечность бы так сидела, — призналась я. — Но жажда сжечь это уродское платье превыше всего.

Глеб рассмеялся. А я замерла, заворожённо слушая его раскатистый смех. Понимала, что хочу делать всё, чтобы любимый смеялся чаще. Чтобы его дивные карие глаза сияли, как сейчас.

— Я на минутку на кухню, поищу, что поесть. А ты сиди здесь, не выходи.

— Хорошо.

Глеб вышел, а я подошла к детской кроватке. В горле всё вновь сжало спазмом. Кроватка была застелена цветастой пелёнкой, поверх были разложены вещички, будто ждали, когда положат и оденут ребёнка. В углу погремушка и медведь. Все вещи полинявшие, старые, видно, что ребёнку они достались от прошлого хозяина. Но каждая вещичка выглажена с особой любовью и осторожностью.

Я поняла, что для Глеба это уголок его боли. Уголок его печали и воспоминаний.

Дрожащей рукой взяла фотографию, которую не заметила сразу.

Моего любимого мальчика узнала сразу. По кудряшкам и серьёзным глазам. По самой красивой и открытой улыбке. Мой Глебушка смотрел в камеру, держа на руках малюсенькую девочку. Даже на фотографии было видно нездоровую худобу малышки. И Глеба.

Мой мальчик на фотографии был очень худым. Худобы добавляли вещи, которые были на несколько размеров больше, и немытые волосики.

— Мой мальчик, сколько всего ты пережил.

В этом возрасте я была счастлива. Моя мамуля была жива. Она мне дарила столько любви, что я до сих пор её чувствую. Хоть и прошло почти десять лет.

Я знала, что мама меня безумно любила. И я знаю, что она до сих пор оберегает меня. Каждый день. Её любовь не умерла.

А у моего любимого этого не было.

Но ничто не помешает мне дать ему столько любви, чтобы закрыть все те зияющие дыры. А ещё я обязательно рожу ему девочку. И назову её Любовью.

Я не услышала, но почувствовала, что Глеб вернулся. Замерла с фотографией, боясь, что парень разозлится за то, что я полезла не в своё дело.

Но мой Глеб подошёл со спины, обвил руками талию, положил подбородок на макушку.

— Я сейчас понял, что не могу отсюда уйти, потому что всё ещё кажется, что оставлю её здесь. Мне иногда кажется, что я слышу её плач. Или угуканье. Или смех. Когда совсем накрывает, мерещится, что она в кроватке сидит, пальцами обхватив перила и смотрит, улыбаясь беззубо.

— Ты просто чувствуешь себя виноватым… Но твоей вины нет. Нет, понимаешь? Ты не можешь быть виноватым в том, что не смог накормить ребёнка. Ты сам был ребёнком. Виноваты взрослые, которые не увидели, что дитя находится на грани смерти. Глеб, ты не можешь винить себя всю жизнь. Особенно за то, в чём нет ни грамма твоей вины.

Руки на талии сжались до боли. Я только накрыла одной ладонью его пальцы, а другой продолжила держать фотографию.

— Я вижу чудесного, невероятно нежного, заботливого, трудолюбивого и честного парня, который не стал повторять путь своих родителей. Если малютка наблюдает за тобой, то я знаю, она гордится тобой. И любит. И знаю, что она благодарна за ту любовь, которую ты ей дарил, пока она жила.

— Ты даже представить не можешь, как сильно я люблю тебя, Золушка.

— У нас будет много дней и часов, чтобы я прочувствовала это.

— Поехали?

— Да.

Я смогла развернуться и посмотреть в любимые глаза. Пальчиком стёрла слезу со щеки Глебушки.

— Не отвращает? — криво и натянуто улыбнулся.

— Что меня должно отвращать, любимый? То, что мой любимый человек по вине взрослых в столь маленьком возрасте пережил настолько страшную травму, которая оставила след на всю жизнь? Или то, что ты способен испытывать боль и эмоции?

— Мужики не плачут.

— Придумали это идиоты. Они не плачут из-за сломанного ногтя или испорченного дня, ссоры с подругой и перепадов настроения. Но любой человек, независимо от пола и возраста, плачет, когда переживает потерю. Я ценю то, что ты мне доверился. Доверился настолько, что поделился.

Парень кивнул.

— Сегодня день стекла и боли?

— Но мы с тобой стекло превратим в пыль и оставим позади? — я через боль улыбнулась.

— И развеем прах над морем?

— Именно, — я обхватила голову Глеба руками, склонила так, чтобы поцеловать лоб.

Запихнув платье и фату в пакет и взявшись за руки, покинули квартиру. Я вздрагивала от каждого ругательства, которое летело в спину, а Глеб, казалось, их не слышал.

Усадил меня на переднее сиденье машины, закинул пакет на заднее и сел рядом. Я тут же скинула туфли, забралась с ногами на сиденье, прижалась щекой к обивке.

— Тут так вкусно пахнет тобой, — улыбнулась я.

— Я часто ночую здесь, когда совсем не хочется идти домой, а в мастерской ночевать неловко.

— Давно купил машину?

— В восемнадцать лет. Копил очень долго. Она не новая, перекупил у мужика одного. Нашего постоянного клиента. Он состоятельный, тачки меняет каждые два года. Продал мне, почти даром отдал.

— Ты умничка, Глебушка. Я горжусь тобой.

— Чем, Золушка? — ухмыльнулся криво.

— Ты оплачиваешь свою учёбу, содержишь себя и родителей, у тебя есть машины и постоянная работа. Я даже не представляю, как ты всё успеваешь. Я учиться устаю, а ты… Я видимо слишком ленивая и разнеженная.

Глеб пожал плечами.

— Зачем тебе работать, если есть возможность всё время посвящать учёбе? У меня просто выхода нет. Не будет денег, не будет универа. Не получу высшее образование, не попаду на стажировку в фирму отца Сани. Ты Саню видела, парень с короткой стрижкой.

— Лысый?

— С короткой стрижкой, — твёрдо поправил любимый. — У него алопеция.

— Ой, прости. Я не знала.

— Никто не знает, но его часто называют лысым. Его это… очень цепляет.

— Думаю, он укладывает обидчиков одной левой, — хмыкнула я.

— О да. Санёк себя в обиду не даёт.

— У тебя очень хорошие друзья, Глебушка, — я зажмурилась, когда любимый поймал мою ладошку и переплёл наши пальцы вместе.

— Я знаю. Я считаю их всех своей семьёй. Особенно Игната и Снежану. И Тоху.

— Антон очень хороший.

— Да, — любимый улыбнулся и головой покачала.

— А Снежана невероятная девушка. Такая красивая, что дух захватывает. Она чем-то на Белоснежку похожа.

— Именно так я её всегда и называл, — я почувствовала укол ревности, когда парень нежно улыбнулся. — Она пришла в мастерскую, когда Люба уже умерла.

— Ты перенёс всю свою любовь к сестре на Снежану? — догадалась я.

— Да. Так вышло. Я никогда не мог воспринимать её как-то иначе.

— Но я похожа на неё внешне. Рост, цвет волос, фигура, черты лица.

— Возможно, — после долгой паузы кивнул парень.

— Снежана говорила мне про чашку, которую ты никому не даёшь. Кто её тебе подарил?

— Дедушка Игната. Дед Рома, — в голосе любимого услышала боль. — Он вырастил нас всех в той самой мастерской, где мы работаем.

— У всех были такие проблемные семьи?

— Нет, — Глеб пожал плечами. — Самая х**вая семья у меня. Игната воспитывала мать и дед Рома. Недавно его мать и отец помирились, у Игната родилась сестра. У Снежинки очень хорошие предки. Она в мастерскую пришла только из-за Игната.

— Давно?

— Во втором классе перевелась в нашу школу, увидела Царя и влюбилась.

— И все эти годы любит? — у меня дыхание спёрло.

— Это у них взаимно всегда было, — Глеб улыбнулся нежно и с любовью.

Я шмыгнула носом и сморгнула слёзы. Видела, насколько сильно он любит своих друзей.

— У Тохи только мать зависима была. Начала принимать, когда отец Антона погиб на войне. Три месяца назад умерла от передозировки.

— Ужас какой, — я зажала рот ладонью.

— Тоха ещё сестру воспитывает один. Уже не один, — исправился Глеб, — он недавно женился. Но у Насти увечье на щеке. Шрамы на половину личика. Собаки напали в парке зимой, когда их мать на лавке заснула.

— Боже, бедная девочка.

— Но вроде с помощью операции можно исправить.

— А как сейчас Антон? Справляется? Он такой добродушный, у него такие добрые и счастливые глаза, что я бы никогда в жизни не подумала, что он такое пережил.

— Сейчас он всё ох**тельно. Мишка помогла ему выбраться из д*рьма.

— Это чудесно, — я улыбнулась. — Такое ощущение, что ваш дед Рома собирал раненные и искалеченные души и умело склеивал их, залечивал.

— Так и есть, Золушка, — хрипло, немного дрожащим голосом ответил парень. — Он знал подход к каждому из нас. Мне иногда казалось, что он мудрец. Пророк. Он читал каждого из нас. Умел подобрать такие слова, чтобы мировоззрение перевернулось. И если бы не он, я бы точно оказался за решёткой. Я это знаю.

— Я безумно рада, что в твоей жизни были и есть такие светлые и прекрасные люди.

Глеб в очередной раз широко улыбнулся и поднёс к губам мою руку, оставив нежный поцелуй на костяшках. Машина остановилась у заброшенного пляжа.

— Пойдём избавляться от ненужного.