Глава 4

Министр оказался просто невероятно щедр.

Лаборатория, которую выделили Эрику, по оснащению превосходила все, что он видел до этого. Чего тут только не было! Словно зачарованный, Эрик брел среди шкафов и шкафчиков, выхватывая взглядом то редчайшие книги, то связки таких растений, о которых он только читал, но ни разу не видел, то аккуратные пирамидки, сложенные из полудрагоценных камней, что разбрасывали во все стороны пригоршни разноцветных солнечных брызг.

Это было чудо — не обещанное, а сбывшееся, и Эрику казалось, что он вот-вот взлетит: счастье, наполнявшее его, буквально отрывало от земли.

— Прекрасно, просто прекрасно, — выдохнул он, осмотрев лабораторию. Брюн, сидевшая на табурете в уголке, понимающе улыбнулась: похоже, ей тоже понравилось это место, и Эрик, подумав об этом, испытал какую-то непонятную радость и сразу же разозлился на себя.

Ну какое ему, в конце концов, дело до того, что нравится Брюн, а что нет? Из-за нее он теперь окончательно подвешен на крючок заказчика. Шаг не в ту сторону, и Эрик отправится в тюрьму за укрывательство знающей… Вот тебе и стремление быть порядочным человеком.

— Лаборатория замечательная, — искренне сказала Брюн и тотчас же с готовностью поинтересовалась: — Что я должна буду делать?

Эрик неопределенно пожал плечами. Если получится реализовать ту идею, которая тревожно клевала его в висок с самого утра — а в нынешних рабочих условиях это уже не кажется невероятным — то Брюн не придется мыть пробирки, а министру Тобби — искать новую подопытную.

— Сегодня уже ничего, — улыбнулся Эрик. Несколько минут назад новенькие часы на стене пробили девять вечера. — А завтра я все-таки попробую вычленить эту косичку из вашей нервной системы.

Брюн побледнела. Ух, как она побледнела — словно Эрик ударил ее. Впрочем, конечно, запоздало понял он, в том, чтоб быть марионеткой, приятного мало, и девочка наверняка обрадовалась, что теперь-то никто не станет ковыряться у нее в голове. Но с другой стороны, между ними уже заложены все необходимые связи — Эрик подумал об этом и сразу же заметил, насколько несерьезно и жалко это звучит.

— Вы боитесь за свою свободу, — произнес он. — Думаете, что я сделаю вас своей марионеткой. В очередной раз.

— Да, — ответила Брюн. Теперь, на новом месте, ее решительность стала еще сильнее и ярче. Перед Эриком была дерзкая девчонка, готовая воевать за себя.

— А если удаление косички вас вылечит? — предположил Эрик. — Вы больше не будете знающей? Заживете обычной жизнью, без видений прошлого и будущего. Как вам такой вариант?

Брюн поднялась с табурета так, словно ее потянула чья-то воля. На миг лицо девушки исказила гримаса невероятного, глубокого страдания. Камень на шее сверкнул сиреневым светом.

— Вы в этом уверены? — спросила Брюн с такой надеждой, что Эрик с трудом сдержал дрожь.

— Нет, — честно ответил он. — Но попробовать стоит, правда?

Брюн пожала плечами и покосилась в сторону двери, словно прикидывала, как бы получше удрать. Эрик вдруг подумал, что девять вечера — отличное время для ужина и небольшой прогулки. Просто ради того, чтоб прочистить мозги.

— Пойдемте, Брюн, — сказал он. — Тут неподалеку есть небольшой ресторанчик.

Вечер выдался тихим и теплым, просто идеальным для прогулки. Глядя на гуляющих горожан всех сословий, Эрик мельком подумал о том, как выглядит рядом с Брюн. Кто они друг другу? Не любовники, не коллеги — скорее, брат с сестрой, которые, к тому же, недавно поссорились и теперь идут рядом, изредка перебрасываясь словами просто потому, что долго молчать неприлично. Впрочем, Брюн довольно скоро ожила: яркие краски столичного вечера изменили ее настроение, и девушка с искренним любопытством смотрела по сторонам, разглядывая пестрые витрины магазинов и кафе. Она даже взяла Эрика под руку — должно быть, испугалась затеряться в толпе — и Эрик подумал, что это хорошо.

Они устроились под полосатым навесом летнего ресторанчика, недалеко от площадки, которую занимал оркестр. Несколько пар уже кружились под незамысловатый мотивчик — музыканты завели его для того, чтобы разыграться и потом представить что-то более интересное. Брюн смотрела, как танцуют пары, как пышными цветными облаками плывут платья женщин, и на ее лице возник отпечаток легкой грусти. Должно быть, она думала о танцах, о балах в родительском доме, о жизни, которую потеряла, и которая уже не вернется — и в этот миг Эрик как никогда остро ощутил свою вину.

Впрочем, бокал южного шипучего оказался превосходным лекарством от меланхолии — пусть на время, но Брюн взбодрилась, в ее глазах появился блеск, а на побледневшие щеки наконец-то вернулся энергичный румянец. Эрик подумал, что такая Брюн нравится ему намного больше поникшей тени.

«Не удаляй косичку, — тотчас же посоветовал внутренний голос. — Пусть она останется ненужной для твоих экспериментов. Ненужной и живой».

— Странно, — вдруг призналась Брюн. — Тут очень шумно, и музыка, и люди, но мне впервые стало спокойно. Впервые за все время, — она с подозрением покосилась на Эрика и спросила: — Ваши штучки, да?

— Богом клянусь, я тут не при чем, — серьезно сказал Эрик. Официант поставил перед ними тарелки со смуглыми куриными бедрами, источавшими просто невероятный аромат, и Эрик продолжал: — Мы же договорились, что я буду предупреждать о начале эксперимента.

Брюн понимающе кивнула.

— Вы мне кажетесь хорошим человеком, — сказала она, задумчиво ковырнув курицу. — Вернее, вы и есть хороший человек, просто наше знакомство началось очень плохо.

Эрик только руками развел.

— Этого уже не исправить, Брюн. Как бы я ни хотел, я не исправлю. Но мы можем сделать так, чтоб дальше все было хорошо. Во всяком случае, попытаться.

Брюн посмотрела на него с такой тоской и такой надеждой, что Эрик испытал острое желание провалиться под землю. Юная девушка, почти ребенок, которую силой вырвали из родительского дома, чтоб надругаться и перекроить и душу, и тело — разумеется, ей и горько, и больно, и тоскливо, и все это не исчезнет вот так, вдруг.

— Вам нужно время, Брюн, — сказал Эрик. — Время, чтоб привыкнуть к новым обстоятельствам. Я прав?

Оркестр наконец-то закончил с уличными мотивами и заиграл Клауди — площадку для танцев сразу же стали заполнять пары побогаче и познатнее. Брюн смотрела, как кавалеры обнимают дам, и на ее лице появилось странное мечтательное выражение.

— Да, вы правы, — откликнулась она. — Я постараюсь…

«Что тут стараться, — подумал Эрик, — все пойдет своим чередом и со своей скоростью».

— Вот и прекрасно, — откликнулся он, должно быть, слишком энергично. — Давайте танцевать?

***

Мелодия была легкой, невесомой — она взлетала над столицей, и летний вечер становился сказочным, наполненным звонким очарованием. Когда они вышли на площадку для танцев, и Эрик опустил ладонь на спину Брюн, то девушка вздрогнула и на мгновение почувствовала тягучую робость, словно танцевала с кем-то в первый раз.

Ее рука в руке Эрика казалась крошечной, кукольной. Артефактор танцевал очень хорошо: в свое время отец не пожалел денег на то, чтоб его дочерей обучил танцам сам Флегьянти — теперь, кружась по площадке в объятиях Эрика, Брюн вспоминала своего учителя: он вел именно так — с уверенным контролем, который не подавлял, а направлял туда, куда нужно.

Брюн казалось, что ее туфельки не касаются земли. Ей вдруг стало хорошо и легко — настолько, что она едва не рассмеялась от счастья. И не было ни страшного проигрыша в карты, ни всего, что ей пришлось пережить в поместье Эверхартов, ни собственного недуга — был только танец, запах летних цветов, и чужие уверенные объятия, в которых было спокойно и надежно.

«Ты сошла с ума, — заявил внутренний голос. — Чары Белого Змея сделали из тебя покорную невольницу, которая и помыслить не смеет о сопротивлении, а ты и рада».

Брюн отмела эту мысль как неуместную и глупую. В конце концов, они договорились, что Эрик предупредит о начале эксперимента, а артефактор всегда держал слово, в этом Брюн уже успела убедиться. А потом музыка закончилась, последние ноты упорхнули к вечернему небу, и Брюн растерянно замерла — неужели сказка так быстро кончилась? Несколько мгновений они с Эриком стояли, не разрывая объятия, а потом артефактор негромко произнес:

— Спасибо.

Они вернулись за столик, и, опустившись в плетеное кресло, Брюн почувствовала себя на удивление свежо, словно только что выступила из прохладной озерной воды. Официант обновил их бокалы, и Эрик, задумчиво глядя в золотые блестки, парившие в вине, поинтересовался:

— За что тост? За танцы?

— Нет, — выдохнула Брюн и подняла свой бокал. — За свободу.

Эрик улыбнулся краем рта. Звякнул хрусталь, когда он поддержал тост.

— За свободу, — повторил он и, отпив глоток, заметил: — Вы прекрасно танцуете, Брюн. Учились у Флегьянти?

Брюн изумленно посмотрела на него. Неужели Эрик и мысли читать умеет?

— Да, — осторожно ответила она, не переставая поражаться такому совпадению. — А как вы догадались?

— Я тоже у него учился, — ответил Эрик. — Отец всеми силами ковал из нас джентльменов, Флегьянти прожил у нас два года. У него ведь своя, особая манера, вот и сейчас, когда мы танцевали, я ее уловил, — Эрик снял очки и вновь полез в карман сюртука за кусочком ткани для протирания стекол.

— Вот так совпадение! — рассмеялась Брюн. — Не думала, что у нас с вами есть что-то общее…

Она вдруг осеклась, словно наяву, увидев картинку: большой зал — тот самый, с батальными полотнами на стенах — неуклюжий юноша, который повторяет одну фигуру за другой, сбивается и едва не падает. Чуть поодаль, в тени, таилась сухонькая фигурка наставника, вооруженного длинной тонкой палочкой: Брюн откуда-то знает, что Флегьянти бьет неуклюжего юношу по ногам за ошибки, за леность, за невнимательность.

Брюн пронзило острой жалостью — настолько сильной, что она едва сдержала вскрик. Человек, сидевший рядом с ней, не был чудовищем: люди, окружавшие его, сделали все, чтоб он поверил в то, что является монстром. А Эрик всем сердцем любил брата, стремился достичь высот в избранном деле и пытался сохранить самого себя — хорошего человека, которому часто было плохо.

Кажется, Брюн все-таки всхлипнула — Эрик дотронулся до ее руки и встревоженно спросил:

— Что с вами, Брюн? Снова приступ?

Брюн уже успела убедиться, что не разбирается в людях — но сейчас она готова была поставить голову против медяка, что артефактор вполне искренне озадачен ее судьбой.

Будь иначе, стал бы он вступать в перепалку с министром?

— Нет, — промолвила Брюн. — Просто… вы не поймите меня превратно. Просто мне стало жаль вас. Ваш путь был очень длинным и очень темным…

Эрик посмотрел на нее так, что Брюн решила не благоразумно замолчать, а продолжать говорить:

— Это не та жалость, которая унижает, Эрик. Я понимаю, что вы вынесли. Вы сирота, ваш брат, которого вы любите… ну, таков, каков есть. Даже ваши артефакты его не исправили. Вы любите науку, но тут я попалась. Тоже неудача. Я уж не говорю про то, что Лютеция вас отвергла совершенно бессовестным образом, — Брюн стушевалась окончательно, поняв, что под влиянием неизвестного порыва нагородила такой ерунды, что ей будет стыдно за это до конца жизни. Всхлипнув, она уткнулась лицом в ладони — Брюн всегда так делала в детстве, если родители ловили ее за очередной проказой. Нет меня, я в домике.

Эрик осторожно отвел ее руки от лица, и Брюн увидела, что, вопреки ее ожиданиям, артефактор не зол, а просто встревожен.

— Снова видение, — сказал он. — Давайте поедем домой, Брюн, вам надо отдохнуть.

— Нет, не видение, — ответила Брюн, глядя ему в глаза и не понимая, почему ей так хочется плакать. — Я просто читала одну из ваших книг и нашла ее письмо.

Щеки горели от стыда. Брюн вдруг поняла, что сумерки стали темно-синими, что зажглись фонари, а гуляющего народу прибыло, и посетители, входящие в ресторан, бросают в ее сторону заинтересованные взгляды. Всем есть дело до того, почему она так разнюнилась.

Потому что дура. Вот и все.

— Ну и хорошо, что не видение, — Эрик облегченно вздохнул и полез в карман за кошельком. Небрежно бросив на стол несколько крупных ассигнаций, он поднялся и, протянув руку Брюн, проговорил: — Вы даже не представляете, насколько я вам благодарен за то, что вы сказали.

— Правда? — удивилась Брюн. Они неторопливо спустились по ступеням и побрели в сторону перекрестка, где несколько приличных экипажей ожидали пассажиров.

— Правда, — кивнул Эрик. — И это дает мне надежду.

***

Теперь, когда Брюн не нужна была для экспериментов, они спали по отдельности. Попрощавшись с девушкой и пожелав ей доброй ночи, Эрик прошёл к себе. Казенная комната, в которой жили прежние сотрудники лаборатории, была меблирована аскетично, чуть ли не убого. Эрик подумал, что, пожалуй, стоит снять деньги со счета и привести их временное пристанище в приличный вид. Он довольно спокойно относился к роскоши и не переживал по поводу её отсутствия, но Брюн наверняка неуютно в этих тоскливых стенах.

Её порывистые искренние слова тронули Эрика до глубины души — той самой, которую он тщательно скрывал даже от самого себя. Там таились воспоминания о ласковых руках матери, первое, пронзительное детское горе и боль потери, там была надежда и горячий интерес к артефакторике, там было то, что делало Эрика им самим. Брюн сегодня заглянула туда и испытала не ужас и брезгливое отвращение, а сочувствие и понимание.

Она оказалась замечательной девушкой, эта Брюн. Стоя у окна и глядя, как по улице неспешно катит запоздалый экипаж, Эрик вдруг подумал: почему бы и нет? Однажды эксперимент закончится, и если они останутся в живых, то он сможет…

— Да чтоб тебя разодрало, тварь косорылая! — из соседнего переулка выскочил какой-то пьяный типок, за которым гналась растрепанная баба, и сентиментальная настроение Эрика улетучилось без остатка.

В ту же минуту в коридоре послышались осторожные шаги. Эрик отступил от окна, прислушался: да, это Брюн куда-то кралась. Неужели захотела сбежать? Сейчас, почти в центре столицы, это намного проще сделать, чем в поместье Эверхартов. Впрочем, для такого Брюн была слишком умна. Ну, допустим, сбежала ты — и что дальше? Ни денег, ни документов, да еще и способности знающей: инквизиция сразу же приберет ее к рукам, а тогда от Бедлама уже не спастись.

В дверь постучали. Эрик помедлил, потом открыл — Брюн стояла в коридоре, зябко кутаясь в полупрозрачный палантин. В сумраке, который с трудом разгоняла крошечная лампа в ее руке, девушка казалась привидением.

— Что-то случилось? — спросил Эрик. Лицо Брюн было таким, что он испугался: вдруг заболела? Вдруг аметист на шее не сдерживает те силы, которые распирают ее изнутри?

— Под нами артефакты, да? — прошелестела Брюн. — Там внизу что-то движется. Там кто-то есть.

Эрик облегченно вздохнул.

— Брюн, не беспокойтесь, — сказал он, стараясь говорить так, чтоб вселить в девушку уверенность. — Артефакты способны издавать самые разные звуки, они шумят, перемещаются с места на место, особенно в таком большом хранилище. Вам не о чем волноваться.

Брюн посмотрела ему в глаза и упрямо повторила:

— Там кто-то есть. Я слышала шаги и шепот.

Эрик покачал головой. С такими, как Брюн, проще спуститься вниз и включить свет в лаборатории, чем пытаться что-то доказать. Ладно, пусть посмотрит и убедится, что ничего плохого не случилось. Она же поверит собственным глазам.

— Что ж, — Эрик заметил, что в его голосе позвякивает раздражение. — Давайте спустимся и посмотрим.

Он действительно начинал злиться. Ночь на дворе, давно пора спать, а не скакать туда-сюда по лестнице.

Эрик включил лампы в коридоре и на лестнице, ведущей в лабораторию, и Брюн вздохнула с видимым облегчением. «Напрасно я вспылил, — подумал Эрик, — на новом месте всегда страшно».

— Может, воры? — предположила Брюн, глядя, как он возится с замком на двери, отделяющей лабораторию от жилых помещений. Эрик усмехнулся: лезть к артефакторам способен только идиот. Особенно к тем артефакторам, на чьей двери красуется зеленый герб и витая надпись «Специальный надзор инквизиции».

Но, собственно, земля дураками не скудеет.

— Сюда никто не полезет, — уверенно сказал Эрик, проходя в лабораторию. Брюн бесшумно двигалась за ним, и Эрик неожиданно обнаружил, что она держит его за рукав рубашки, словно боится потеряться. Щелкнул рубильник, лабораторию залило ярким белым светом, и, как и следовало ожидать, она была пуста. Охранные артефакты, спокойно висевшие под потолком, казалось, даже позевывали: мол, что вам, господа хорошие, не спится?

— Вот видите, — Эрик широким жестом обвел лабораторию, позволяя Брюн убедиться в том, что она пуста. — Никого. Никаких незваных гостей.

Брюн устало прикрыла глаза, словно с ее плеч свалился тяжеленный груз, но рукав Эрика все-таки не выпустила.

— Я точно слышала шаги, — промолвила она уже без прежней уверенности. Эрик улыбнулся и ободряюще погладил ее по руке — Брюн встрепенулась, будто только что обнаружила, что держит Эрика за рукав, и разжала пальцы. Выражение ее лица было просто прелестным: девушка смотрела так, словно ее застали за чем-то постыдным.

— Наверняка вызревает какой-то из артефактов, — произнес Эрик, делая вид, что не заметил смущения Брюн. — А при вызревании они шумят, прыгают, даже… о, вон он, возмутитель вашего спокойствия!

Над одной из полок разливалось медленное золотое свечение — оно выбивалось из-под приоткрытой крышки серебряного ларца для вызревания боевых артефактов. Судя по тому, что ларец приплясывал на витых ножках, это было что-то вроде Громобоя. Опасная штука, с которой надо держать ухо востро — недозревший Громобой способен рвануть в любую минуту.

Впрочем, конкретно этот артефакт пока не собирался активироваться.

— Идемте, Брюн, — сказал Эрик. — Виновник найден, он должен созреть. Не будем ему мешать — Громобои плохо реагируют на шум и разговоры.

Брюн с готовностью кивнула и шагнула к двери. Потом Эрик не раз и не два благодарил судьбу за то, что шел следом, и Брюн не пострадала.

Но это было потом. А пока время вдруг потекло медленно-медленно, лабораторию озарило мертвенным, выбеляющим пламенем, и Эрик ощутил страшный, сокрушительный удар в спину и голову. Он успел увидеть, как оборачивается Брюн, как на ее лице расцветает ужас, и девушка медленно-медленно протягивает к нему руку: то ли желая оттолкнуть в золотое пламя, которое растекалось по лаборатории, то ли, наоборот, стремясь схватить и вытащить в коридор. «Все-таки вызрел», — успел подумать Эрик и хрипло прошептал:

— Это не Громобой…

А потом пришла тьма.

***

Несколько долгих минут, наполненных тошнотой и шумом в ушах, Брюн видела только ленточку с амулетом, которая вытекла из-под воротника Эрика — два узелка, переплетение металлических нитей вокруг прозрачного камня. Весь ее мир сошелся в одну точку, в золотистое дрожащее пятнышко в центре амулета.

Должно быть, ее контузило.

Брюн обессиленно привалилась к стене. Эрик лежал неподвижно, из-под растрепанных волос медленно натекала лужица крови. Невыносимо пахло гарью. Артефактор не шевелился.

«Бежать, — подумала Брюн. — Бежать отсюда».

Она знала, где лежит кошелек Эрика, а наличных в нем хватило бы для того, чтобы сесть в поезд и начать спокойную жизнь где-нибудь на юге. Если прямо сейчас она справится с волнами тошноты и выйдет из лаборатории, то успеет скрыться. Вряд ли кто-то здесь появится до утра — а там ее не найдут. Да и вряд ли будут искать.

Снова накатила слабость. Брюн вдруг поняла, что вся покрыта противным липким потом, что человек на полу, скорее всего, уже мертв, что она наконец-то свободна. Зачем бежать на юг, когда можно приехать к родителям, и будь, что будет! В конце концов, она может вытребовать свою долю имущества, если жить с ними станет совсем невмоготу.

Бежать!

Эрик не шевелился. Брюн присела на корточки рядом с телом артефактора и убедилась, что он пока жив: на шее пульсировала темная вена, из приоткрытого рта вырывалось едва слышное прерывистое дыхание. Надо было собраться с силами и уходить. Человек на полу силой вырвал Брюн из родительского дома и превратил в свою марионетку. Чем дальше она от него будет — тем лучше.

Брюн выпрямилась, оперлась о стену. Созревший артефакт, который величаво парил над своей серебряной колыбелью, медленно опустился обратно в ларец. Сиреневый камень на шее Брюн вдруг стал ледяным, проясняющим разум — казалось, артефакты общаются между собой.

Если не вызвать медикусов, Эрик умрет — Брюн поняла это с какой-то пронизывающей ясностью. Эрик умрет, и она будет свободна. Надо просто выйти из лаборатории, уйти подальше от этого места. Утром полицейский патруль увидит открытую дверь, но к этому моменту артефактора не станет: Брюн знала это совершенно точно.

Она закусила костяшку указательного пальца, чтоб не заорать.

Лужица крови становилась все больше. Опираясь о стену, Брюн поплелась к выходу из лаборатории. Прочь от этого места, прочь..!

Он одинок и несчастен. Он не побоялся схлестнуться за свободу Брюн с самим министром инквизиции.

Летняя ночь оглушила Брюн приятной прохладой — после духоты лаборатории городской воздух казался опьяняющим и сладким. Покачиваясь, Брюн двинулась к перекрестку, туда, где возле большого книжного магазина стояла деревянная будка круглосуточного патруля. Наверняка они смогут вызвать медикусов.

Она не дошла: рухнула на влажные булыжники мостовой и заскулила от боли в ушибленных ладонях. Из будочки высунулась усатая физиономия — судя по всему, ее обладатель коротал время за кружкой пива.

— Что там, Гайнц? — услышала Брюн. Обладатель усатой физиономии нахмурился и вышел из будочки.

— Девка какая-то… — крикнул он. — Поль, иди сюда! У нее кровь!

Напарник усатого был одет в инквизиторский мундир, небрежно наброшенный поверх рубашки. Брюн видела его через какую-то мутную пелену.

— Сам ты девка, Гайнц, это барышня, — произнес инквизитор, и Брюн почувствовала, как чужие руки укладывают ее на что-то мягкое. — Эй, миледи! Что с вами?

— Гревский душегубец? — испуганно предположил Гайнц, дотронувшись до виска жестом, отпугивающим нечистого. «Меня контузило, — устало подумала Брюн. — Ничего я не успела».

— Артефакт взорвался, — хрипло прошептала она. — Там мой муж… он умирает.

Брюн понятия не имела, почему решила назвать Эрика своим мужем — просто с губ сорвалось. Инквизитор выругался сквозь зубы и, вытащив из кармана пластинку артефакта, бросил ее на мостовую — спустя несколько мгновений в небе над лабораторией расцвел алый огненный цветок.

— Ах ты, Господи, — бормотал Гайнц. — Только жмура на участке нам не хватало! Двух жмуров.

«Это я — второй жмур», — подумала Брюн. Чужая рука поднесла к ее лицу пузырек нюхательной соли, и отвратная вонь, почти выворачивающая наизнанку, взбодрила и освежила Брюн. Вернулась ясность сознания: Брюн схватила руку со склянкой и заговорила:

— Громобой, это свежий Громобой, только вызрел. Он взорвался и ранил моего… — она запнулась, но потом сказала четко: — Моего мужа. Помогите же, он умрет!

— Не волнуйтесь, миледи, — уверенно произнес инквизитор. Судя по одутловатому лицу, он старательней служил пивному бочонку, чем хаомийской короне. — Я уже подал сигнал.

А потом на улице показался экипаж медикуса, белый с красной поперечной полосой — и Брюн поняла, что успела. «Вот только мне это не принесло счастья», — подумала она и смахнула слезу со щеки.

***

— Я, честно говоря, ожидал, что вы зададите стрекача.

Часы на больничной стене показывали половину третьего ночи, но по виду министра Тобби нельзя было сказать, что его подняли с постели. Идеально выбритое бледное лицо, прическа волосок к волоску, черный мундир — Тобби, сидевший на скамье рядом с Брюн, казался собственным парадным портретом.

— И оставить человека в беде? — устало спросила Брюн и сама же ответила на вопрос: — Ну уж нет.

Медикусы осмотрели ее еще по пути в больницу и нашли контузию Брюн совершенно пустяшной. Крошечная желтая пилюля, которую ей почти на бегу вручила женщина в белом одеянии, сняла головокружение и тошноту, так что Брюн могла спокойно ждать, когда откроется дверь палаты и выйдет медикус, занимавшийся Эриком.

Артефактор так и не пришел в сознание. Брюн боялась даже думать о том, что случится, если Эрик умрет.

Тобби усмехнулся ее ответу. Задумчиво пожал плечами.

— Господин Эверхарт неплохой человек, — заметил он. — Как минимум, порядочный.

— Вы на что-то намекаете? — спросила Брюн.

— Констатирую факт, — без улыбки ответил Тобби. — Но все-таки я ждал, что вы сбежите… Начинаете привыкать к хозяину?

Брюн поежилась. К щекам прилил румянец.

— У меня нет хозяев, — с достоинством промолвила она. Что, кроме достоинства, можно предъявить, когда все утрачено? — Я свободный человек и принимаю те решения, которые подсказывает совесть.

Она все-таки не удержала спокойного ровного тона, и в конце фразы отчетливо прозвучал гнев. Министр посмотрел в сторону Брюн так, словно впервые ее увидел — либо только что обнаружил, что пленница Белого Змея не так проста, как он считал до этого.

— Вы поступили очень достойно, после всего, что с вами случилось, — одобрительно сказал Тобби. Стрелка часов с неожиданно громким цоканьем переместилась еще на одно деление. — И вас больше не надо спасать.

— Пожалуй, да, — растерянно проговорила Брюн. — Вы смогли вытащить меня из поместья, а большего и не нужно.

— У вас есть навыки сестры милосердия? — неожиданно поинтересовался Тобби. Брюн отрицательно мотнула головой. Случись что, она и ссадину перевязать не сумеет.

— Значит, вам незачем тут завтра торчать, — министр задумчиво смахнул пылинку с алого камня в одном из перстней и продолжал: — Сейчас узнаем, как обстоят дела у господина Эверхарта, и я советую вам отправиться назад. А завтра я вас приглашаю на вечер в частном кругу. Небольшой, всего двести человек. Сливки общества.

Почему-то Брюн испугалась. То ли от того, что приглашение было внезапным, то ли потому, что ее просто незачем было звать к сливкам общества. Министр Тобби как-то хотел ее использовать, и хорошо, если она вовремя узнает, что именно ему нужно.

— Пришло время расплатиться за вашу доброту? — упавшим голосом предположила Брюн. Тобби одобрительно посмотрел на нее, словно хотел сказать, что его радуют настолько сообразительные барышни.

— В каком-то смысле да, — сказал он и, чуть ли не извиняясь, промолвил: — Честно говоря, я ненавижу все эти вечера, балы и праздники, но положение обязывает, увы… Так вот, ваша задача — веселиться, развлекаться и обязательно танцевать. В гостях будут военные, среди них — его высочество Патрис, и он непременно обратит на вас внимание. Вы в его вкусе.

Брюн брезгливо поморщилась, догадавшись, что именно от нее требуется. Чего еще можно ожидать? Она жила под одной крышей с двумя молодыми мужчинами, полными сил и желания — ну так и подложим ее под третьего. Все во имя государства, и никак иначе. Должно быть, Брюн слишком сильно изменилась в лице, потому что Тобби примирительно улыбнулся и произнес:

— А, вы, должно быть, решили, что следующий номер программы — тащить его высочество в кровать?

Мягкая улыбка, которая плавала на губах министра, снова сделала его живым человеком, а не надгробной статуей. Брюн не знала, стоит ли ей пугаться.

— Да, — кивнула она. — Что еще я должна ожидать?

Дверь палаты открылась, и вышел медикус, старательно стягивавший с рук налипшие перчатки. Крови на них не было — Брюн вздохнула с облегчением. Медикус подошел к ним и протянул министру крупную пробирку, наполненную ярко-желтой густой жидкостью.

— Вот, прошу, — сказал он. — Срок действия вытяжки сорок два часа, потом можно выбросить.

Тобби улыбнулся какой-то беззащитной улыбкой и принял пробирку настолько трепетно и осторожно, словно брал на руки младенца.

— Я успею. Как дела у господина Эверхарта?

Медикус покосился в сторону Брюн, словно решал, стоит ли говорить при ней, а затем ответил:

— Будет спать до полудня, затем переведем в отделение терапии. Он вне опасности, но пару дней я его понаблюдаю.

Брюн невольно вздохнула с облегчением. Эрик жив, с ним все будет хорошо. Где-то по краю памяти скользнула мысль о том, что он собирался вырезать косичку и продолжить свои эксперименты — но Брюн отмахнулась от нее как от неуместной и ненужной.

Когда медикус раскланялся с министром и покинул коридор, Тобби аккуратно убрал пробирку во внутренний карман мундира и сказал:

— Ваше целомудрие не пострадает, дорогая Брюн. Задача, которую я вам ставлю, проста: танцевать с его высочеством и наслаждаться музыкой и вином. Все. Ничего предосудительного и дурного.

Брюн испытующе посмотрела на Тобби и с какой-то детской наивностью спросила:

— Правда? Только танцы и ничего больше?

Тобби ободряюще улыбнулся. Застарелая боль потери сейчас плавала на самом дне его взгляда.

— Только танцы, — произнес он. — Остальное сделаю я.

***

В особняке министра действительно собрались сливки общества — Брюн убедилась в этом, когда подошла к высоким изящным воротам и увидела такое количество самоходных экипажей, что дух захватывало. Глядя, как из одного из них выходит стайка девушек на выданье, Брюн с трудом подавила в себе желание развернуться и уйти отсюда.

Как и обещал медикус, Эрик пришел в себя около полудня. Брюн, конечно, не пустили повидать его, зато передали коробку с апельсинами и яблоками — мать всегда покупала апельсины, стоило кому-то из членов семьи заболеть, и Брюн решила не прерывать традицию.

— С ним все будет в порядке, — заверил медикус. Судя по выражению лица, он ни капли не верил в то, что Брюн на самом деле жена его пациента. — Завтра после обеда будем выписывать.

Брюн хотела спросить, что за пробирку он вчера передал министру Тобби, но, разумеется, не стала этого делать…

В ворота въехал еще один экипаж — на сей раз не самоходный, но настолько пышный и с такими дорогими лошадьми, что не оставалось никаких сомнений в том, что его владелец очень важная персона. Брюн решительно вздохнула и ровным шагом вошла на территорию министерского особняка. «Я Брюнхилд Шульц, — повторяла она про себя. — Я не буду здесь топтаться, словно нищенка».

Дворецкий распахнул перед ней двери и улыбнулся настолько доброжелательно, словно Брюн была самой важной гостьей. Похоже, на ее счет были даны особые указания. Брюн улыбнулась в ответ, помня о том, что главное оружие леди — это вежливость, и дворецкий тотчас же произнес:

— Господин министр ждет вас на втором этаже, госпожа Шульц. По лестнице, потом прямо и направо.

— Благодарю вас, — кивнула Брюн и пошла туда, куда было велено.

Поднимаясь по лестнице, она видела, что просторный зал для приемов постепенно заполняет народ, и прекрасные гостьи выглядят так, что впору чувствовать себя гадким утенком из сказки, который затесался в компанию прекрасных лебедей. Какие же наряды у столичных красоток! Собственное платье, то самое, купленное на деньги Эрика, которое раньше так нравилось Брюн, теперь казалось ей самым настоящим рубищем.

Она так расстроилась, что заблудилась. Второй этаж министерского дома был похож на самый настоящий муравейник — множество дверей, каких-то ходов и выходов, и ни одной живой души, чтоб спросить, где искать господина Тобби. Брюн прошла через один зал, потом через другой, потом оказалась в крошечной комнатке с дверью, ведущей в каморку со швабрами.

— Дьявольщина… — растерянно пробормотала Брюн и почти сразу же услышала чужие голоса.

Говорила женщина — говорила горячо и страстно. Брюн осторожно отодвинула тяжелый край пыльной портьеры и увидела приоткрытую дверцу. Она бесшумно шагнула вперед — за дверцей маячили человеческие фигуры.

— Так чего же вы все-таки добиваетесь? — сказал усталый мужской голос. Министр Тобби собственной персоной. Брюн закусила костяшку указательного пальца, чтоб не ойкнуть и не выдать себя.

— Сказать вам правду? — женский голос принадлежал роковой кокетке и соблазнительнице, кто еще может говорить настолько глубоко и проникновенно? Да и дорогими духами пахнет так, что невольно хочется чихнуть.

— Разумеется. Я не люблю, когда мне врут.

— Я хочу снять с вас этот мундир. Убедиться, что под ним бьется живое сердце… живое и страстное, — женщина сделала паузу и добавила: — Надеюсь, моя откровенность не слишком вас задевает.

— Я бы сказал, что это не откровенность, а дерзость, — с прежней сухой усталостью заметил Тобби. — Что вам проку в несчастном вдовце, дорогая моя? В столице множество мужчин, желающих отведать ваших чар.

— Но среди них нет такого, как вы, — парировала женщина, и Брюн готова была поклясться, что она улыбается.

— Вы лукавите. На самом деле вас интересует не мое сердце, а то, что ниже и правее… Чековая книжка в кармане.

Женщина печально усмехнулась.

— От вас ничего не утаить, Дерек. Да, дела мои плохи, кредиторы покойного мужа угрожают…

— Его высочество Патрис, — перебил Тобби. — Сведите его с моей протеже, госпожой Брюнхилд Шульц, и кредиторы забудут, что вы есть на свете.

Незнакомка презрительно фыркнула.

— Брюнхилд? Гадкое имечко. Больше подходит для кухарки с толстой жопой. Не знала, что вам нравятся бойкие бабенки из простонародья.

Брюн едва не расплакалась. Матушка всегда говорила, что, подслушивая, не услышишь о себе ничего хорошего — но надо быть воистину дрянным человеком, чтобы вот так плеваться ядом. Бабенка из простонародья… да род Шульцев известен еще с Темных веков, когда Август Шульц приехал из Лекии!

Еще неизвестно, из какой дыры вылезла эта роковая дама.

— А это уже не вашего ума дело, — произнес министр таким тоном, что невольно захотелось вытянуться во фрунт и придать глазам оловянный блеск нерассуждающей покорности. — Или Стрелецкие выселки вам нравятся больше?

Послышался шелест бесчисленного количества юбок и шум, который можно было трактовать только одним способом: дама упала на колени.

— Нет, умоляю! Только не Стрелецкие выселки! Дерек, вы же обещали, что это будет забыто…

Министр холодно усмехнулся.

— Будьте умницей, Лютеция. Его высочество Патрис сегодня должен обратить самое пристальное внимание на госпожу Шульц.

— Я все сделаю, — торопливо заверила Лютеция, — обещаю. Но и вы не забудьте…

Лютеция… От одного этого имени у Брюн прошел холодок по спине. Конечно, это не та дамочка, которая дала Эрику от ворот поворот, это не может быть она.

— Не забуду, — усмехнулся министр. — До встречи.

Послышался звонкий цокот каблучков, потом хлопнула дверь, а через несколько мгновений потайная дверца открылась шире, и министр взял Брюн за запястье и осторожно потянул к себе.

— Добрый вечер, госпожа Шульц, — улыбнулся он краем рта. — Вы вся в пыли.

Комната, в которой Тобби говорил с Лютецией, была похожа на маленькую гостиную: пара кресел, небольшой стол с букетом южных роз, изящные фарфоровые статуэтки на каминной полочке и зеркало — Брюн глянула в него и увидела растерянную девчонку с растрепанными волосами и нитями паутины на цветах в прическе.

— Господи Боже, на что я похожа… — растерянно прошептала Брюн. Да, такой замарашке только с наследными принцами танцевать. Министр вздохнул и принялся выбирать паутинки из ее прически — в этом было что-то настолько семейное, что Брюн едва не разревелась.

— Мерзкая бабенка, правда? — поинтересовался Тобби. Брюн смахнула с плеча пылинки и откликнулась:

— Да… мерзкая, — горло стянуло спазмом, и она смогла только прошептать: — Я же не кухарка… и у меня не толстая жопа.

— Вас хотели задеть побольнее, пусть и заочно, — Тобби убрал последнюю паутинку и взял с каминной полки продолговатый бархатный футляр, в каких обычно хранят драгоценности. Щелкнул золотой замок, и Брюн оторопело замерла, глядя, как розовые бриллианты колье рассыпают во все стороны пригоршни светящихся брызг. Министр вынул колье, и Брюн даже дышать перестала — неужели…

— Лютеция, конечно, дрянь, — к удивлению Брюн, колье оказалось не ледяным, а теплым, чуть ли не живым. Тобби застегнул замочек, и Брюн прикоснулась к шее: она и мечтать не могла о том, чтобы даже дотронуться до таких камней. — Но она один из лучших агентов инквизиции, так что приходится ее терпеть. Вам очень идут бриллианты, госпожа Шульц, и вы действительно очень красивы. Поверьте знатоку на слово.

Девушка в зеркале сейчас ничем не напоминала ту Брюн, которая робко вошла в особняк. Брюн смотрела на нее и не могла поверить, что это она сама и есть. Брюнхилд Шульц, честная девушка из благородной семьи, которая знает себе цену и держится с достоинством.

Тобби довольно улыбнулся и сделал шаг в сторону.

— Вот теперь то, что нужно, — сказал он. — Немного злости, много самоуважения и еще больше решительности. Именно то, что требуется.

***

Компания девушек на выданье, к которой по привычке, воспитанной в родительском доме, присоединилась Брюн, напоминала стайку тропических птичек. Летние бальные платья были яркими, легкими, украшенными множеством цветов и страз — казалось, что если подует ветерок, то девицы, жадно смотревшие по сторонам в поисках кавалеров, просто взлетят над паркетом.

Брюн решила просто держаться в общей компании и не заводить ни с кем ни дружбы, ни разговоров. Не придется врать, рассказывая, кто она такая, и почему находится здесь без родителей. Необходимость танцевать с его высочеством Патрисом почему-то внушала Брюн суеверный ужас — она присела на скамеечку и несколько раз взмахнула веером, пытаясь освежиться.

— Ах, кавалеры! Если бы хоть один из них был похож на Карла Петера Ульриха… — вздохнула девушка, сидевшая рядом. Брюн покосилась в ее сторону: высокая дебелая блондинка с томно опущенными ресницами смотрела в сторону компании молодых людей у карточных столов. Соседкой блондинки была уже немолодая женщина с истерично выкаченными глазами — то ли родственница, то ли дуэнья. В руках женщина держала растрепанную собачонку, а на ее запястье Брюн заметила браслет с множеством красных камушков, негласный знак того, что дама, помимо мужа, имеет и любовников.

Ну и компания! Брюн о таком только читала, и если бы матушка нашла эти книжки, то порки было бы не избежать.

— В них и близко нет того благородства, — заметила женщина с собачонкой. — Что они видят, кроме своих карт? А еще и вино… Нет, тут определенно собралось общество низкого пошиба.

Блондинка вздохнула и вынула из сумочки крошечную книжку в потертом переплете. На обложке красовался светловолосый юноша в очках, который нервно сжимал в пальцах волшебную палочку. «А что, если дама с собачонкой и есть та самая Лютеция, которой поручено свести меня с принцем?» — подумала Брюн и почему-то испугалась. Впрочем, тут бояться должен Тобби, которого такая образина чуть ли не волоком тащит в кровать.

— Новая обложка? — заинтересовалась дама с собачонкой. — Ах, дорогая моя, какой вкус! Какая тонкая работа кисти! Ты просто обязана отнести свою книгу издателю!

Блондинка махнула рукой, но было видно, что похвала ей приятна.

— Мой Карл-Петер Ульрих никому не нужен, — с грустью сказала она. — Сейчас в моде сказки про пылких драконов и невинных дев…

Брюн старательно делала вид, что не слушает, хотя это давалось ей с большим трудом. Хотелось рассмеяться. Похоже, томная блондинка искренне влюблена в придуманного ею персонажа!

Эрик наверняка бы сказал, что это потеха.

Дама с собачонкой начала было бранить вкусы нынешних читателей и издателей, но в это время в зал вошла компания военных — дама осеклась, нервно схватила блондинку за руку и горячо зашептала:

— Агата, ты только посмотри!

— Да! — от волнения Агата едва не перестала дышать. — Да! Тот блондин…

— Какая выправка! Какой гордый взгляд!

И обе хором выдохнули:

— Вылитый Карл-Петер Ульрих!

Блондин, который даже не предполагал, что произвел такой фурор, носил на погонах знаки майора, а на лице печать вырождения — так, по крайней мере, показалось Брюн. Но ее соседки от переживаний едва не выпрыгивали из платьев. «Припадочные», — подумала Брюн и встала, чтобы отойти от дам подальше, но в этот миг блондин что-то сказал своим спутникам и ровным шагом двинулся к дамам.

— Господи, Агата, он идет к тебе! — прошептала дама с собачонкой. Агата едва не падала в обморок от волнения, и веер почти выпрыгивал из ее руки. Блондин остановился перед Брюн, поклонился ей и проговорил с легким акцентом:

— Госпожа, позвольте пригласить вас.

Брюн с трудом удержалась, чтоб не показать язык своим соседкам. Впрочем, они и без этого практически лишились сознания от разочарования и обиды. Предложив Брюн руку, блондин повел ее в сторону от остальных девиц, туда, где уже собирались пары для первого танца.

— Я есть адъютант его высочества Патриса, — произнес он. — Принц поражен вашей красотой и просит о чести разделить с ним сегодньяшние танцы.

— Хорошо, — испуганно кивнула Брюн. Из толпы показался знакомый черный мундир Тобби — компанию министру составляла женщина какой-то невероятной, исключительной красоты: на ее фоне он выглядел особенно мрачным и отстраненным.

Адъютант подвел Брюн к долговязому молодому человеку, который со знанием дела рассказывал своим спутникам о некой Катрине. «Неужели это и есть принц? — Брюн испугалась еще сильнее. — Черноволосый, с некрасивым осунувшимся лицом, немного сутулый, как и все, кто высок ростом и вынужден склоняться к тем, кто ниже…» Долговязый обернулся и, увидев Брюн, расплылся в довольной улыбке. Его спутники почтительно отступили в сторону и сделали вид, что заняты другими делами.

— Ваша прелесть сразила меня, как только я вошел в зал, — добродушно признался принц. — И я решил действовать дерзко, не будучи представленным, — он поклонился и представился: — Патрис вин Габен, к вашим услугам. Смею просить вас разделить со мной танцы.

— Шторм и натиск? — Брюн улыбнулась, сделала реверанс и сказала: — Брюнхилд Шульц. Наше знакомство — честь для меня, ваше высочество.

Принц рассмеялся. Он производил странное впечатление, словно в нем одновременно были хмурый молчун, охочий до выпивки, и душа компании, джентльмен и весельчак. «Только танцы, — напомнила себе Брюн. — Только танцы. Тобби обещал».

— Нигде мне не скрыться, — досадливо усмехнувшись, признался Патрис. — Куда ни приду, всем сразу ясно, кто я.

— Это ведь не помеха для танцев, — улыбнулась Брюн. Дирижер на балконе вскинул руки, и ожили скрипки — первым танцем традиционно был легкий и непринужденный кивач. Ни сложных фигур, ни затейливых схем, просто элементарное чувство ритма и…

Брюн вдруг поняла, что уже танцует. Принц заключил ее в объятия и лихо повел по залу — так, что все закружилось и смешалось в водовороте красок и звуков. Осталось плечо, на которое Брюн опустила руку, осталась рука, сжимавшая ее ладонь, и легкий запах одеколона, идущий от шеи принца — все исчезло, был только танец и власть человека, которому Брюн не могла противостоять.

Она чувствовала себя пушинкой, которую подхватил ветер и понес куда-то вдаль. Брюн давно не танцевала, и сейчас замирала от восторга — все было легко, все получалось именно так, как нужно. Она, Брюнхилд Шульц, провинциальная дворянка, сейчас кружилась под музыку в компании наследного принца Хаомы…

Этого просто не могло быть. Это было невозможно и неправильно. Танец закончился, Патрис осторожно выпустил Брюн из рук и поклонился — кланяясь в ответ, Брюн думала о том, что на самом деле замыслил Тобби. Зачем он свел их.

— Благодарю вас, Брюнхилд, — улыбнулся принц и как-то по-домашнему заметил: — Вы запыхались. Хотите воды или сока?

— Не откажусь, — откликнулась Брюн и увидела, что к ним уже со всех ног спешит слуга с подносом: принцу стоило просто поднять бровь, как его желание уже неслись выполнять. Начался второй танец, но Патрис отвел Брюн в сторону, к выходу на балкон, и поинтересовался:

— Я прежде не встречал вас в свете. Откуда вы?

— Из восточных земель, — ответила Брюн. — Совсем недавно приехала в столицу.

— Родственница Дерека? — Патрис покосился туда, где Тобби раскланялся со своей спутницей и занял место за карточным столом с какими-то стариканами с невообразимым количеством орденов на мундирах.

— Очень-очень дальняя, — улыбнулась Брюн. Пусть уж ее считают родней министра, так будет проще. Патрис взял ее за руку и вывел на балкон: свежий ветер тотчас же обнял Брюн, взбодрил и заставил опомниться.

Она поняла, что именно было неправильным — чувство вязкой покорности, которое заполняло ее тогда, когда Эрик начинал эксперименты.

Но Эрика здесь не было. Он лежал в больнице, раненый после взрыва, и понятия не имел, где и с кем его пленница. Так откуда..?

— Здесь прохладно, — проговорила Брюн и не услышала себя. — Давайте вернемся.

Патрис посмотрел на нее так, словно она сморозила неимоверную глупость. Из зала донесся смех, возле балкона скользнула чья-то тень. Брюн сделала шаг назад, оперлась о решетку оградки. Ноги подкашивались.

— Здесь красиво, — принц подошел к Брюн вплотную. Ей казалось, что она слышит, как под дорогой тканью сюртука стучит его сердце. — Здесь очень красиво. Закат…

Чужие руки тяжело легли на плечи Брюн. Она вдруг увидела, что глаза у принца необычные — темно-зеленые, с крошечной точкой зрачка. И сейчас в этих глазах была только мутная пелена, словно живой и разумный человек больше не имел никакой власти над обстоятельствами и собой. (3303c)

— Закат, — еле слышно повторил принц, и в следующий миг стены и окна дома, пышный фруктовый сад, розовое золото вечернего неба смешались и закрутились. В лицо ударил тугой порыв ветра, Брюн сразу же захлебнулась им, а потом почувствовала тяжелый удар в спину, и на какой-то миг все отступило в сторону и потеряло цвета и звуки.

«Я упала с балкона, — поняла она. — Вернее, принц меня сбросил».

Откуда-то сверху донесся страшный крик, и все померкло.