Глава 21. Дракон

Камень цитадели помнил мои шаги.

Холодный, выщербленный ветрами и временем, он впитывал эхо моих детских босых ног так же, как теперь впитывал тяжёлый, ритмичный стук сапог, несущих её.

Портал во дворе лежал грудою осколков, словно разбитая чаша.

Я вспомнил, как ладонь врезалась во вторую печать в главном зале. Звук не был громким — он ушёл в фундамент, в жилы горы. Магия треснула, выпуская наружу накопленный веками холод.

Я стёр все узлы. Все входы, кроме неба. Теперь только крылья могли пересечь эту границу. Пусть ищут. Пусть задыхаются в тумане у подножия, ища способ проникнуть сюда.

Целительница была неестественно лёгкой.

Кости, обтянутые тканью, пропитанной грязью, озоном и моей кровью. Видимо, она еще плохо ела. Главное, чтобы не умерла.

Её дыхание задевало разорванный край камзола — короткое, горячее, прерывистое.

Я нёс её по коридорам, где когда-то эхом отдавались истерики матери, а теперь стояла только гулкая тишина.

Дверь в гостевую спальню поддалась с глухим стоном, выпуская запах старого дерева и сухих трав.

Сами слова «гостевая спальня» звучали как издевка. Здесь никогда не бывало гостей. Только я, мать и слуги. Ни разу отец не переступал порога этой цитадели. Ни разу сюда не приезжали люди.

О ней все забыли. А может и помнили, но просто предпочли вычеркнуть ее из памяти.

Раз в две недели здесь появлялась еда. Старое заклинание связывало погреб моего отца и эту цитадель. Однажды я своими глазами увидел, как посреди погреба появляются мешки с едой. Несколько яблок выкатилось мне под ноги. А деловитые служанки начинали раскладывать еду по полкам.

Я смотрел на первую гостью, которая переступила порог этой мрачной цитадели, и решил положить ее на кровать.

Перина прогнулась под её весом. Мантия целительницы, когда-то ослепительно белая, теперь напоминала карту боёв: пятна копоти, тёмные разводы, въевшаяся дорожная пыль. Я поправил край плаща, прикрывая её плечо. Не из жалости. Чтобы холод не забрал то, что должно было вылечить меня.

Мои покои встретили меня запахом пыли и остывшего металла.

Я подошёл к зеркалу в потускневшей бронзовой раме.

Пальцы нашли защёлки на затылке. Щелчок. Лязг. Тяжёлая железная коробка отделилась от черепа, и я вдохнул воздух впервые за недели. Он был резким, пыльным, но своим. В отражении на меня смотрели глаза, которые не умели лгать. Тёмные, с вертикальным зрачком, ушедшим вглубь радужки. Лицо, которое называли безупречным, ничуть не изменилось за годы заточения.

Я бросил маску на стол. Металл глухо стукнул о дуб.

Одежда пахла дымом, потом и ржавчиной. Я содрал её, не торопясь. Каждый слой снимался, как старая, приросшая кожа.

Я зажал рукой рану.

Зеркало шептало. Или это шептал старый камень стен, помнящий голоса, которые пытались вылепить из меня человека?