18

* * *

Я тихо спустился с крыльца и встал под окном. Отголоски запаха белоглазых нервировали. Не уходят. Значит, знают, что я — выбраковка. А еще им есть за что мне мстить.

Но и не подходят. Все равно боятся. И к этому тоже приложили руку люди.

Белоглазые всегда выделялись из прочих оборотней. Что-то люди повредили в их мозгах — они больше звери с возможностью пробежаться на двух ногах. У них нет городов — только пещеры и первобытный звериный уклад жизни. Есть теория, что нас создали, чтобы контролировать их. Это как человеку добавить крысиный ген — будет бояться котов. Так и эти не переносили медведей на дух, и поэтому в каждом поселении медвежий род — главный, а от его численности зависит безопасность.

Поэтому мне все меньше нравилось их пристальное внимание. Мелькнувший в листве светло-серый конец хвоста вынудил стиснуть зубы и отвернуться. Человека эти мрази не боятся. А это значит, что мне нужна моя вторая ипостась. Но при мысли о ней прошибало потом. Я чувствовал звериную настороженность внутри — зверь во мне не видел никакой проблемы в том, что произошло, у него нет сознания, лишь какое-то свое восприятие мира, в котором нет привязанностей и тоски. Но меня это не устраивало. Я не собирался отдавать ему право голоса.

Вымотавшись, я поплелся в дом. На столе так и стоял уже порядком остывший напиток. Интересно получилось. Я только теоретически знал, что кэроб не навредит, но он улучшил — все вместе стало вкуснее. Бросив взгляд на лестницу, я задумался. Дана, как этот кэроб, делает мою реальность удобоваримой. И невыносимой.

Я дополз до дивана и упал поверх, чувствуя себя так, будто неделю не спал. Поток мыслей и необходимость принять решения изматывали, но я послал все к чертям, вздохнул поглубже и медленно выдохнул…

Дыхание становилось все более медленным, меня уносило в тревожный сон, в котором все повторялось снова и снова — страх, бег по лесу, невозможность вернуться в человека… Только потом что-то изменилось — добавился хорошо знакомый запах, смешанный с шоколадом и пряностями. На грудь легло что-то невесомое, скользнуло по лбу, обвило лицо. Я даже не понял, как схватил это что-то — по сути, схватился сам, как утопающий за возможность спастись. В моей вселенной родилось чужое дыхание, наполнилось мелодичным звуком мое имя, и я хотел его слышать снова и снова. Я тянулся к его источнику, желая жадно попробовать на вкус… и нашел, с упоением к нему припал. И было так хорошо, жарко… дыхание билось в губы, сердце в сердце… я был не один. Теперь у моей вселенной другой центр. И меня это полностью устраивало. Пусть он хрупкий, тонкий, дрожащий… но пахнущий до одури вкусно! И я облизывал и покусывал его тонкую кожу, ритмично бившуюся под губами, прижимал к себе, не позволяя вертеться в руках… Какой верткий, что б его!

— Сезар!

По морде прилетело, как ударом тока.

Я моргнул и открыл глаза, с трудом приходя в себя и наводя резкость на раскрасневшейся… Дане.

— Пусти! — пискнула девчонка.

Она лежала подо мной на диване с задранной до шеи футболкой. Штаны сползли до самых ягодиц, открывая все, что нужно, чтобы снова впасть в нирвану. Мои тоже казались неактуальны в данный момент.

— В смысле — пусти? — низко прорычал, переводя голодный взгляд на ее лицо. — Кто тебя просил ко мне подходить?

— Ты кричал! — дернулась она.

— Ты тоже иногда кричишь, — оскалился, чувствуя себя немного пьяным. Эту реакцию на нее уже привычно не остановить. И воззвать к ее собственной снова не составило труда.

— В следующий раз подойду с ружьем! — дернулась она в моих руках, а меня ее злость только больше завела.

Красивая все-таки. Эти ее большие злые глаза, губы, шея с россыпью моих меток…

— Смотрю, тебе понравилось угрожать мне оружием, — горячо выдохнул ей в губы, и по телу покатилась волна плохо управляемого желания.

Я смотрел ей в глаза, стягивая с нее штаны, и слушал ее сбивчивое дыхание. Взгляд колючий, а мне нужен был другой — влажный, сдающийся… И я протолкнул ей пальцы между ног, получая все и даже больше. Дана выгнулась, но насладиться этим снова не успел, потому что у самого снесло крышу. Голод по ней длинной в сутки лизнул пламенем сдерживающий безумие поводок. Я растолкал ее колени, вынуждая раскрыться и обхватить мои бедра, и наклонился к ее груди. Стоны Даны вытеснили остатки сумрака из души, и я не давал передышки, разгоняя ее и свою агонии. Она хватала меня за руки, извивалась, крича в голос, кусая губы и закатывая глаза. И я рывком развернул ее на живот.

— Ты просила, чтобы спрашивал, — прорычал ей в шею и вернул пальцы в игру.

Бесило, что хочет — но сопротивляется, стонет — но не упускает шанса взбрыкнуть. Я освежил метку на ее попке, добавляя огня ее крику, и швырнул свою строптивицу к финалу.