68

* * *

Стоило волку замедлится и остановится, я рухнула с его спины в траву. Тело ломило, перед глазами все плыло, а желудок содрогался в чудовищных спазмах. Здесь, в тени высоких деревьев казалось, что наступил глубокий вечер.

— Поднимайся, — дернули меня за руку. Голова мотнулась, и я попыталась подчинитсья, но ноги отказались держать.

— Не трогай, — вдруг рявкнул кто-то, и я снова полетела в траву. — Она жива вообще?

За весь день я не услышала от этих животных и двух связных слов, а тут вдруг такая хорошо поставленная речь. Но речи о том, чтобы поднять голову и навести на чем-то резкость, не было.

— Жива, — прошипел знакомый голос. Его я слышала сегодня часто.

Меня вдруг подхватили на руки, да так резво, что в груди сперло. Я вскрикнула и схватилась за чужое плечо, разлепив глаза:

— Мне плохо.

На меня смотрел такой же тип, только, казалось, интеллекта в его взгляде в разы больше, чем мне довелось замечать у волков прежде. Глубоко посаженные глаза смотрели по-звериному, слишком внимательно, а когда он повел носом и поморщился, будто унюхал какую-то дикую вонь, лицо показалось слишком подвижным, будто нос жил своей жизнью.

— Воняет медведем. Вся! — Я уже думала, он меня сейчас уронит обратно, но он шагнул со мной куда-то, а я больше не нашла в себе сил смотреть и держать голову, скатившись к его плечу. Он дергал им периодически, стряхивая меня, но я раз за разом падала на него обратно.

Вокруг слышалось все больше других голосов. По большей части мужских, но были и женские. Я даже с удивлением разбирала знакомые слова: «Бледная», «немочь», «доходяга», «страшная какая». А потом стало темно, и меня относительно бережно уложили на что-то мягкое.

— Сит…

Я уткнулась носом в подстилку и скрутилась калачиком.

— Принеси ей чаю. Утрясли ее совсем…

— Сит, она принадлежит медведю.

— Ну и что?

— Это тот самый…

— Что?!

— Тот.

— Это — его женщина?! Да вы тут все…

На этом Сит, кажется, вытолкнул второго за пределы этого места, а я застонала и открыла глаза. Все казалось каким-то кошмаром. Помещение походило на шалаш, из узкой полоски между пологом и стенкой сочился слабый свет, едва разгоняющий тьму. Пахло здесь так себе. И это я то после Медведя… воняю? Черт, о чем я думаю? А они, кажется, знают Сезара… Интересно, это облегчит мою участь или наоборот, усугубит?

Не знаю, сколько я так провалялась, восстанавливая дыхание и связь с изможденным телом, когда внутрь проскользнула полуголая женщина, и пространство наполнилось травяным запахом. Она села рядом и жестко скомандовала:

— Садись.

Я кое-как повиновалась, и тут же была вознаграждена чашкой в руках.

— Пей.

— Горячее, — прохрипела, но та неожиданно вскинула руку и зарядил мне по лицу так, что чашка выпала из рук, ошпарив ноги и руки. Я рухнула в подстилку, а сверху послышались проклятья:

— Ты и твой отец за все заплатить! Кровью будешь платить, тебе ясно?!

— Харга! — послышалось от входа. — А ну вон пошла! Не трогать ее!

Кажется, снова Сит. Я пыталась оттянуть мокрую ткань штанов, чтобы не жгла кожу, а он подскочил ко мне, ругаясь все ярче, мешая знакомый язык с незнакомым. Мне казалось, что дни, проведенные в родном доме, были чистым адом? Далеко нет. Меня все больше колотило внутри от ожидания своей участи.

— Сюда иди…

Я вздрогнула, поднимая глаза на мужчину. Только сейчас рассмотрела, что он был в джинсах в отличие от других дикарей. И кожа его была не столь бледной. Вероятно — результат тех самых отношений, при мысли о которых начинало мутить снова.

— Чай.

Он протягивал мне кружку. Я поползла к нему на четвереньках, не гнушаясь выражать покорность, и протянула руку, глядя в его глаза. Человеческие…

— Пей.

Губы обожгло, но я попыталась исполнить его приказ как можно быстрее, дуя на кипяток и заливаясь слезами. Обожженная кожа начинала невыносимо гореть.

— Сит, поговорить, — послышалось от входа, но я не поднимала глаз, продолжая униженно подчиняться и стараясь не провоцировать. Думать было больно физически. Вспоминать вчерашний день, оставшийся в прошлой жизни — тоже. Это дерево, упавшее поперек капота, будто разделило жизнь на «до» и «после».

Хоть бы Элеонора уцелела…