Мариана

Я просыпаюсь, все еще ощущая горе от ухода бабушки Хелены. Смотрю на спящего рядом на узкой кровати Кая, затем разглядываю скудную обстановку его мальчишеской комнаты со следами взросления: от спортивных наклеек с символикой хоккейных клубов на тумбочке до пыльной гитары, брошенной в углу. Внутренний конфликт подростка читается во всем: рядом с клюшкой на стене кожаные байкерские перчатки, на полке с юношескими книгами диски с «жесткой» панк-рок музыкой, стены с выцветшими обоями оклеены поверх плакатами с изображениями музыкальных групп.

Шкаф с поломанной дверцей, засохший цветок на подоконнике с воткнутыми в землю окурками, рваный кроссовок под столом, край потертых джинсов, торчащий из ящика. Личное пространство парня, чей внутренний мир всегда состоял из конфликтов и противоречий – такое беспорядочное и в то же время уютное.

За окном мерцает свет, и уже дышится легче, чем вчера. Я приподнимаюсь на локтях и любуюсь рукой Кая на своем бедре. Загорелое на белом. А затем взгляд падает на татуировку ниже – NO MORE. «Больше никогда». Не зарекайся, как говорится. Я смотрю на лицо Кая – умиротворенное, расслабленное, и любовь к нему колет меня, точно иголки. Кай меняется, становится совсем другим. Не тем, что истязал и унижал меня.

Но надолго ли? Можно ли ему верить?

У меня болит сердце. Болит все тело. Я словно смотрю в конец коридора, стены и потолок которого сужаются вдали, и не вижу выхода. Кай – мой хаос и моя тихая гавань. С ним не бывает просто, но, когда мы вместе, я не ощущаю себя потерянной в океане собственного одиночества.

Мы могли бы быть счастливы, если бы никогда не покидали пределов этой постели, не вылезали бы из-под этого одеяла. Я рисую пальцем сердечко на простыне и уже знаю, что жизнь опять его разобьет. Стоит ли пробовать снова и снова? Стоит ли доверять словам о любви того, кто никогда не знал, что такое любовь?

– Доброе утро. – Произносит Кай, открывая глаза.

Смотрит на меня с такой очаровательной застенчивостью, что я теряюсь – тот ли это Кай? И на какие еще эмоции он способен наедине со мной?

– Привет. – Смущенно отвечаю я.

После происшествия на кухне еще как-то можно было ставить под сомнение природу чувств между нами, но этой ночью, готова поклясться, между нами происходил акт любви, и другими словами, вроде «секса» или «сношения» его назвать нельзя.

Он придвигается ко мне и дотрагивается до моей щеки пальцем. Мы лежим лицом друг к другу, и наши тела соприкасаются по всей длине – иначе на этой кровати и не получится.

– Мне стыдно выходить из комнаты. – Признаюсь я.

– Мы можем этого не делать. – Говорит Кай, поглаживая мою щеку.

– Придется.

– Тогда давай насладимся тем временем, которое у нас еще осталось.

У меня колет в груди, потому что я понимаю его слова по-своему. Для меня в них звучит обреченность. Я обвожу взглядом его удивительное лицо, полное несовершенств и такое красивое одновременно и запоминаю каждую черточку: шрам на брови, морщинки возле глаз, след от синяка, что уже почти прошел, и любимую щербинку, делающую его улыбку невероятно дерзкой и сексуальной. Я словно готовлюсь к тому, что больше никогда их не увижу.

– Я запуталась в наших отношениях окончательно. – Шепчу ему в губы.

Кай смотрит на меня так откровенно, что у меня кружится голова, и, слава богу, что мы лежим, иначе, возможно, я бы упала.

– Главное, что ты должна понять, это то, что не обязательно меня снова отталкивать. Мы можем разобраться во всем – вдвоем.

– А ты что должен? – Улыбаюсь я.

– Любить тебя.

Ему не нужно было это говорить: я и так чувствовала, что он скажет. Его глаза признались мне в этом раньше.

– Мы можем начать все сначала. – Бормочет он, придвигаясь плотнее.

И я чувствую у своего бедра его твердый член.

– Не заставляй меня принимать сейчас какие-то решения. – Прошу я, обвивая его руками.

– Я больше никогда не буду тебя заставлять, – обещает Кай, – только просить.

Я целую его, прижимаюсь сильнее и через мгновение уже не помню ни про смерть бабушки, ни про обещание, набитое на моей коже, ни про обстоятельства, которые против нас. Мое тело взмывает над землей и парит. А затем до нас доносится шум: настойчивые звонки в дверь, затем стук, голоса.

Мы с Каем отрываемся друг от друга и слушаем. Я машинально тяну на себя одеяло, предчувствуя что-то неприятное, нехорошее.

– Эмилия. – Произносит он спокойно. Садится на кровати, берет одежду, натягивает трусы. – Подожди меня здесь, я все улажу.

Что он собирается уладить? Его девушка бросилась за ним в другой город и вот-вот застанет с другой. Она слишком хорошо его знает – вот в чем беда. Каю нельзя доверять, и как раз в этом он очень предсказуем.

– Все хорошо. – Говорит он, касаясь моего плеча.

Я вздрагиваю.

– Ничего хорошего, – хочется ответить мне, но голос застревает где-то в горле.

– Что вы мне врете? – Звенит ее голос за дверью. – Вот его обувь, вот куртка! Как это его нет?!

Я лихорадочно собираю свою одежду, натягиваю белье, футболку – черт с ним, с лифчиком, не представляю, где он. Меня мутит, когда она кричит на весь коридор:

– Пустите, я сама посмотрю!

И через секунду Эмилия уже здесь. Кай встречает ее на пороге комнаты, когда распахивается дверь: на нем джинсы, но торс остается голым. Я сижу на его мятой постели в одной футболке с остатками одежды в руках и взъерошенными волосами.

– Ух, ты. – Ее лицо вспыхивает гневом и болью при виде меня.

– Решила устроить сцену? – Холодно спрашивает ее Кай, загораживая проход в комнату плечом. – Кто позволил тебе врываться без стука?

Эмилия отталкивает его и заходит – в верхней одежде, в обуви, с большой коробкой в руке. Через секунду я понимаю, что это переноска для животных.

– Ты сказал, что твоя бабушка при смерти. – Дрожащим голосом произносит она, возмущенно разглядывая меня.

Я остаюсь без движения, не зная, то ли мне продолжать, как ни в чем не бывало, одеваться, то ли убежать отсюда.

– Выйди, поговорим снаружи. – Кай подхватывает ее под локоть.

– Не трогай меня! – Орет Эмилия, вырывая руку. – Как ты мог?! Развлекался с этой, пока я ждала тебя! А как же наш ребенок? Зачем ты предложил жить вместе? Зачем свадьба?

– Не перегибай, – он не оставляет попыток вывести ее из комнаты.

Я замечаю Риту, стоящую в дверях и с удивлением наблюдающую за тем, что происходит.

– Убери руки! – Кричит Эмилия, отбиваясь. – А ты забери свою скотину! – Она швыряет в меня контейнер с котом. – Еще пришлось покупать ему переноску среди ночи!

– Эмилия. – Он встает между нами, боясь, что она накинется на меня. – Посмотри на меня. Послушай.

Я в этот момент проверяю кота: тот ужасно напуган, забился в угол переноски, выпучил глаза и шипит.

– Это ты послушай! – Захлебывается в слезах Эмилия, толкая его, цепляясь за футболку и разрывая ткань. – Я все тебе отдала! Ты забрал у меня все! И что получила взамен?! Почему она? Почему эта пигалица? Пусти! Пусти меня, я этой шалаве ее бесстыжие глаза выцарапаю… – Она бьется в истерике у него в руках, пытаясь рвануться ко мне, но Кай держит крепко.

Я собираю остатки вещей, хватаю переноску и, не глядя на них, выхожу из комнаты. Мне больно и стыдно смотреть даже на Маргариту. Женщина закрывает дверь в его спальню, и крики остаются внутри.

Я ставлю переноску на пол и надеваю носки, брюки, затем кардиган. Затем также, не поднимая головы, ищу свою обувь в прихожей, чтобы уйти отсюда поскорее – неважно куда, лишь бы подальше от этого ужаса.

– Твоя сумка и телефон. – Говорит мать Кая, когда я надеваю ботинки.

Беру их:

– Спасибо.

Накидываю пальто, которое обнаруживаю на вешалке. Из комнаты Кая уже не слышно криков, только всхлипы.

– И куда ты? – Вздыхает Рита.

– Не знаю. – Признаюсь я, подхватывая переноску и сумку.

– Нужно прибрать в квартире у Хелены перед поминками. – Устало говорит она. – Пойдешь со мной?

Я замираю, поднимаю на нее взгляд.

– Да.

– Хорошо. – Кивает женщина. – Жди, сейчас оденусь.

Она идет в другую комнату, из которой ей навстречу выходит сонный Лео в белой майке и трусах-парашютах.

– А что за шум? – Глядит он на нас по очереди.

– Я подожду внизу. – Бормочу я, толкаю дверь и выбираюсь в подъезд.

Сбегаю по ступеням и выхожу на улицу. Прижимаю переноску к груди, наклоняюсь на стену дома и уговариваю себя не зареветь.