Глава 4. Юля Ковалева

В главной роли Кира Васильева

Мы с Юлей проучились в одной группе два года, но едва ли перекинулись парой слов. Разве что пока готовили зачин, где я играла Эмму, а она Гарриет Смит? Ни до, ни после нам было незачем общаться.

Вообще я сильно подозревала, что мои одногруппницы над ней подшучивают, когда меня нет рядом, но не то чтобы я видела Ковалеву в слезах или подавленной. Она из тех, кто рад посмеяться над собой вместе со всеми и совершенно не умеет отстаивать границы. А я на свою голову решила отстоять их за нее. Напоминаю: я за других пойду на дуэль. За себя… ну это уже другая история.

Все началось в сентябре. Ну или если быть точной, то для меня в сентябре, а для Юли, скорее всего, намного раньше. Однажды ранним утром я вошла в танцкласс, уверенная, что буду первой, и застала Ковалеву с нашим мастером, Альбертом Сергеевичем, за не самым приятным делом. Ее глаза сверкали от слез, щеки были мокрые, красные от стыда. Униженное выражение лица, от которого просто разрывалось сердце. И наш мастер, уважаемый человек, заслуженный артист, глядящий на нее с презрением. Боже мой, лучше бы он с ней спал, я бы развернулась и ушла, это выбор каждого. Но, увы, он грязно и не выбирая выражений отчитывал Юлю за ее бесталанность, деревенский говор и такое же деревенское лицо. Он говорил, что, даже если она и справится, если она дотянет благодаря бог весть какому провидению до диплома, ее судьба играть крестьян в массовке «Отцов и детей» и говорить «кушать подано» до пенсии. Когда он сказал, что ей стоит даже думать забыть о героинях, у которых больше двух слов за спектакль, Юля зарыдала в голос, сотрясаясь всем телом.

Потом мастер смерил ее высокомерным взглядом, пожал плечами и забил последний гвоздь в крышку театрального гроба:

– Я желаю тебе добра, деточка. Лучше скажу правду я, чем режиссер какого-нибудь провинциального театра, в который ты, дай бог, придешь служить. И не вздумай говорить, кто был твоим мастером. Не позорь мое доброе и честное имя. Христом Богом молю. Не трать времени и пиши заявление на отчисление, тебе тут делать нечего. И не прикидывайся овечкой, я тебя насквозь вижу.

Мне не хватило ума спрятаться за дверь. Не хватило ума убежать в самом начале. Зато показалось более чем разумным залететь в класс, хлопнуть дверью и закричать: «Да что вы себе позволяете!» Я была уверена, что могу себе это позволить. Поступила без единого нарекания на бюджет, блестяще прошла вступительные. Мою маму помнили, уважали и передавали приветы с поклонами. Многие преподаватели были если не друзьями семьи, то точно хорошими знакомыми. Я училась на отлично, на этапе этюдов самая первая овладела искусством бессловесного, органичного существования, существования в предлагаемых обстоятельствах, а когда нам позволили говорить, ближе к концу первого курса все героини были моими. Я играла Сюзанну в «Женитьбе Фигаро», и между прочим по какой-то неведомой мне и тем более мастеру причине думала, что топну ногой, и этот заслуженный артист начнет извиняться перед Юлей Ковалевой. Но он не начал. Он посоветовал мне помалкивать.

Это был второй раз, когда стоило бежать, и как можно скорее. Это было не мое дело. Не моя война. Но… мне такое и в голову не пришло. Я предложила Юле написать на Альберта Сергеевича жалобу. Рвала и метала, кричала, что он не имеет права такое говорить, тем более систематически, изо дня в день. Да с такой формой психологического насилия, по моим словам, чуть ли не в полицию нужно обращаться. А Юля стала умолять меня сделать это за нее. И делала так на протяжении недели. Я смотрела на ее бледное, покрытое веснушками лицо и дрожащие губы, она следовала за мной буквально по пятам и твердила:

– Тебе поверят. Я никто. Ты же староста. Мне нужно сидеть тише воды ниже травы. А ты Васильева! Ты же Кира Васильева!

В общем, я пошла и написала жалобу. Потом еще одну и еще. Я собрала революцию во имя будущего Юли Ковалевой. Шестеро студентов, которым тоже в разной форме намекали, что им нечего делать в институте по самым разным причинам, присоединились к нашему движению за справедливость. Кто-то из них был слишком тихим, кто-то недостаточно хватким, кто-то пустышка, кто-то слишком себе на уме, кто-то нефактурный. И про каждого я почему-то уверенно говорила, что это не так. Что нужно бороться и талант есть в каждом. Да я вообще обладательница типичной, никому не нужной внешности, а за такими, как Юля Ковалева, стоит будущее театра, просто Альберт Сергеевич этого не видит, в отличие от нормальных мастеров и режиссеров.

И что случилось в итоге? Я билась как могла, твердила, что мастер не прав, собирала доказательства, а потом… Мы стояли перед деканом. Я понимала, что нажила себе бед, а в голове крутилась одна-единственная фраза: «Мы создаем себе проблемы, чтобы героически их преодолевать…»

И это был третий момент, когда все могло пойти иначе. По какой-то причине я верила: если так сложится, что революция будет разгромлена в неравной борьбе с власть имущими, мои верные страждущие справедливости последователи примут потери с достоинством. День за днем они говорили, что если ничего не выгорит, то они отчислятся. Не станут это терпеть, не прогнутся под декана, мастера, систему. Они даже подготовили заявления на отчисление, чтобы ударить ими об стол, если мастера не уволят. «Мы или он!» – звучало всякий раз, и я горячо их поддерживала. Однако решающее слово было другим.

– Вы или Альберт Сергеевич? – Декан рассмеялся, глядя на восьмерых студентов, стоящих перед его столом. – У меня к вам встречное предложение, дети мои. Или отчисляетесь все вы… – Он смерил их тяжелым взглядом.

Мое сердце сжалось от жалости, но мы столько раз обсуждали такой исход, что я отчасти его ждала. Заявления были наготове, с некоторыми мы обсуждали, что делать дальше, я даже попросила папу дать желающим работу в компании на первое время и все такое.

– Или?.. – поторопил декана один из ребят. Самый ярый наш сторонник.

– Или ты, Васильева.

Я не сразу поняла, что декан обращается ко мне. Стояла, сжимала руку Юли, подбадривающе улыбалась еще одной революционерке Инессе, по лицу которой катились слезы.

Слушать, что мне говорят, я начала, только когда поняла, что взгляды всех революционеров больше не направлены в пол.

– И я не посмотрю на то, из какой ты семьи. – Декан не сводил с меня глаз. В его руке сломался пополам карандаш, которым тот делал пометки в документе, лежащем на столе. – От тебя одни проблемы с этими твоими безумными идеями. С таким характером в этой профессии делать нечего.

И бам! Все, включая Юлю Ковалеву, разворачиваются и уходят, а я остаюсь в кабинете декана. И пишу заявление на отчисление, выслушав, что будет, если я этого не сделаю. Так закончилась революция. Я была несчастным Мариусом Понмерси, глядящим на пустые стулья и пустые столы. Меня покинул даже мой дорогой Анжольрас (он же Юля Ковалева).

И вот мы снова встретились, хотя я была уверена, что этого никогда не случится. И кто бы мог подумать, что это произойдет при таких обстоятельствах? Я сижу, наблюдая, как трое подростков проходят квест, который им вообще не интересен, а моя бывшая однокурсница сидит на соседнем стуле, вполуха слушает Лизу и то и дело поглядывает на меня. А я на нее.

Ковалева милее, чем мне казалось. У нее всё те же короткие рыжие волосы, но она, кажется, остригла челку. Ей идет. И глаза красиво накрасила, вообще не помню, чтобы она увлекалась макияжем в институте, но… Ох, все еще слишком много искусственных ресниц. Кажется, над ней частенько из-за них подшучивали, и я понимаю почему.

– Юля, сиди и смотри, как работает Кира, на следующие три игры ты ее хвостик, – говорит Лиза, натягивая пуховик. – Я уже опаздываю. Кира, напиши, как закончите. Юля, смотри, учись, если надо – конспектируй.

– Х-х-хорошо. – Юля хихикает и смотрит на Лизу с обожанием. У той на лице недоумение.

Лиза вообще не умеет скрывать эмоции – это и удобно, и пугающе одновременно. И она ненавидит тех, кто откровенно к ней подлизывается, особенно без причины.

Я буквально стою на распутье: помочь Юле или вопить «Беги, глупец!», потому что с ее мягким характером и склонностью восторгаться всем подряд тут будет сложно. Быть администратором квеста – это иметь силу, ловкость, смелость и бесстрашие. Каждый день – это битва, выдержать которую могут лишь те, кто готов познать жизнь без прикрас как она есть.

Лиза уходит, мы остаемся наедине, и тишина мгновенно становится неловкой.

– Привет. – Юля говорит это, кажется, пятый раз, видимо не зная, как начать разговор, а я больше не могу смотреть на ее мучения.

Решительно к ней поворачиваюсь. Юля краснеет. Опять.

– Так, соберись. Ладно? – Уму непостижимо, какая она впечатлительная.

Воспоминания о Ковалевой возникают в голове буквально из чертогов памяти. Вот одна из моих подруг хихикает, что Юля заглядывала ей в рот и спрашивала, не пятнадцатый ли у той айфон и можно ли его подержать в руках. Вот у другой подруги Юля интересуется: «аир макс» – это что-то типа наушников таких? Вот Юля рассуждает о книгах, в самом начале перепутав Пикуля и Пелевина, и все смотрят на нее с немым вопросом «Ты серьезно?», а она покрывается испариной и прячет розовые щеки, опустив голову.

Она всегда казалась мне простушкой. Ну, знаете, есть такой типаж. У Шукшина, например, были сильные бабы и были простушки. Юля была простушкой до мозга костей. Она забывала текст, не справлялась с вокалом и хореографией, а очарование в глазах преподавателей так часто сменялось разочарованием и фразами вроде: «Удивительно, какая фактура, и ни капли таланта». И мне ее почему-то всегда было жаль. Настолько, что злиться теперь совершенно не получается, хоть я и клялась себе, что больше никогда не заговорю с бедоносицей Юлей Ковалевой.

– Прости меня, – шепчет Ковалева, ее глаза наливаются слезами, а я свои закатываю. Ну вот еще, она плачет.

– Забудь, ладно? Не накручивай себя, со-бе-рись! Новая жизнь, новые мы.

– Мы? – Она вцепляется в мою руку, а я стискиваю зубы.

– Ну это… не буквально, окей? Просто все в прошлом. Я сама вызвалась вам помогать. Не хотела бы – не пошла бы. Мои проблемы.

– Правда? – Она быстро вытирает слезы со щек, пока мое сердце разрывается от этой несчастной мордашки. – Но… мы все… ушли. Я просто должна сказать. Я не знаю, почему пошла со всеми. Они все говорили, что им жаль, что с тобой так вышло. Но… они испугались. Для многих это было очень важно.

Да уж.

– Ну и… ты не была той, кто… – Юля краснеет все больше. – То есть ты из такой семьи…

Мои брови задирались с каждым ее словом, пока наконец не остановились в критически высокой точке. Теперь я тру лоб, чтобы его расслабить.

– Ты в любой вуз можешь поступить, а я…

Ну разумеется. Какая чепуха. Таких, как я, по десять человек на место, Юля и сама знает, что она вполне могла состояться как фактурная актриса вроде Федосеевой или Дорониной, пока не пошли репетиции отрывков, где мы начали говорить…

– Да и у тебя мама… и папа…

Да, конечно. Мне можно отчислиться, ведь у Васильевых есть деньги.

– Ты-то тут что делаешь? Почему не на парах? – Я отворачиваюсь от Юли, уставившись в монитор.

Подростки бродят по комнате в доме Бильбо Беггинса и пытаются выломать бутафорский ящик его письменного стола.

– В квесте не нужно прилагать усилие, чтобы что-то открыть. Если открыть не получается, значит, вам это не нужно или вы еще не нашли, как это сделать, – говорю в микрофон, пытаясь делать это с вежливой улыбкой.

Подросток – парнишка лет пятнадцати – прекращает взламывать ящик и, запрокинув голову, орет:

– Да у нас ничего-о-о не получа-ается!

Я нахожу в плеере нужную подсказку, и голос Гендальфа говорит игрокам: «Что это за окном?! Кажется, я что-то видел!» Игроки бросаются к круглому окошку и, судя по крикам, находят подсказку.

– Только бы окно не выбили, – комментирую я, отключив предварительно микрофон.

– А я… ушла. На следующий день подала заявление. Мне стало стыдно и…

– Глупость. Меня исключили, потому что я вела себя не так, как хотел деканат. Значит, я это заслужила. Ваша жизнь была в ваших руках.

– Но мы ужасно поступили с тобой.

– И это тоже ваше дело. Я не просила сатисфакции.

– Но если бы не я…

Подумать только… Если бы не Юля Ковалева, я бы сейчас жила с родителями, выходила каждое утро из дома нарядная, счастливая (с латте) и шла бы на пары, где мне говорили, какая я талантливая. А потом весь день я бы получала удовольствие от жизни. Фитнес-клуб, ни к чему не обязывающая подработка в офисе папы, поездки с мамой по делам, чтение книг, возможность поваляться на диване, посмотреть подкаст, сделать уроки. Боже, будто из кино про ленивую жизнь, которое смотришь и завидуешь-завидуешь-завидуешь.

– …то все было бы иначе, – договариваю за нее и рассеянно включаю очередную подсказку. – Боже, какие они тупые. Да ответ прямо под их носом.

– А что ты тут делаешь? – Она икает, а я киваю на кулер, прикрытый запасными мантиями из «Шоу ужасов», в них игроков заводят в шатер Мадам Ужас и приковывают там к трубе. На одной из мантий огромное въевшееся пятно неизвестного происхождения, так что стараюсь к ним прикасаться только в случаях крайней необходимости.

– Работаю.

Таймер на пульте управления квестом срабатывает, свет в нем включается, и открываются автоматические двери. Из четырех комнат подростки посетили только две, это один из худших результатов, хотя однажды три девицы зашли в первую комнату и просто просидели там весь час. У них, очевидно, была цель просто приятно провести время в гостях у Бильбо.

– Я провожу их и вернусь, жди.

Юля кивает и начинает осматриваться. У нее наверняка много вопросов, и мне нужно приготовиться, чтобы оставаться с ней вежливой, но не быть слишком милой. Мы не должны дружить, потому что я проникнусь ее бедами, потеряю голову и опять окажусь в глупом положении.

Провожаю гостей и возвращаюсь в админскую, где Юля сидит где сидела, только крутит головой, будто ее приклеили к стулу.

– Ты… можешь походить, рассмотреть все поближе.

– Ага… Ой, да, я похожу.

И Юля вскакивает на ноги и начинает ходить, стоит у мантий, потом упирается взглядом в красную табличку на стене и долго ее читает.

– Это пожарная безопасность, – вздыхаю я. Юля краснеет под стать табличке. – Слушай. Расслабься. Мы так далеко не уедем. Давай ты просто будешь изучать все так, как тебе удобно. Хочешь – сидя, хочешь – стоя. Просто… задавай вопросы, если нужно.

– Спасибо! Большое спасибо!

Я быстро вношу полученные от предыдущих игроков деньги в журнал, вкладываю в конверт, на котором от руки маркером написано «КАССА», и отхожу от стола.

– Пошли, мне нужно собрать квест.

– Ага!

Юля вскакивает с места так резво, что сшибает клавиатуру компьютера, относящегося к квесту про Ван Хельсинга.

– Прости-прости, – лепечет Ковалева и возвращает на место клавиатуру, потом кучу бумажек с подсказками, которые под ней лежали.

– Пошли скорее, потом уберешь.

Юля бежит за мной, ее короткое каре подпрыгивает от каждого шага, а глаза горят маниакальным интересом.

– Ты давно тут? – Юля вцепляется в мой локоть, а я пытаюсь стряхнуть его, потому что ну еще под ручку мы с ней не ходили.

– Ну если тридцать два дня назад мы еще учились в одной группе в другом городе, а сейчас…

– Ой, да-да.

Я все-таки выворачиваюсь из Юлиного захвата.

– Слушай, давай установим личные границы, да? Никаких объятий…

– Ой, ага, хорошо.

– За ручку не ходим.

– Не ходим, прости.

– И поменьше извинений на минуту времени.

– Ага, ага…

Нужен еще лимит на использование междометия «ага», но не все сразу. Я прохожу по узким коридорам Ривенделла, по ходу расставляя загадки на места. Люки примагничиваются, датчики включаются, свет выключается. Приходится подсвечивать путь фонариком, а себя воодушевлять восторгами Юли. Она не замолкает ни на минуту, и вот я уже знаю о ее тайной страсти к Торину Дубощиту.

– А зачем ты тут работаешь? Типа хобби?

– Типа деньги нужны. – Ложусь на пол, закидываю кольцо всевластия в потайной ящик стола Бильбо Беггинса, как раз рядом с тем, который выламывали полчаса назад бандиты, и иду вытаскивать из камина бутафорские угли.

– Но ты же богатая! – Юля восклицает это с такой искренней уверенностью, как прописную истину, в которой еще и меня будет убеждать.

– Не я. Мой папа.

– Ну да… Ну ты типа из крутых… не думала, что ты пойдешь в такое место.

– Это такое же место, как и все, тем более что у меня по вечерам актерские курсы, так что не каждая работа подойдет.

– Зачем тебе вообще работать? Твой папа же хозяин «Жука Василия», они что… разорились?

«Жук Василий» хорошо известен в городе, они начинали как грузоперевозки по демократичным ценам в черте края, а дошли до того, что работают по всей стране, а с подачи Кира и за ее пределами. Так что с детства у меня были все виды мерча фирмы. Зонтики, кепки, футболки, ручки – все с жуками, и каждый знал, чья я дочь, я буквально передвигалась по городу M как маленький рекламный щит.

– Нет, они не разорились, но я не папа и хочу… сама что-то заработать. – Не правда, не хочу. – Ну и мое исключение немного его расстроило. – Привело в бешенство. – Так что я перебралась сюда. – Попросила политического убежища. – И теперь начинаю новую жизнь. – Выживаю на жалкую зарплату аниматора. – А ты как тут оказалась?

– Оу, а у меня тут бабушка. Мы с ней не общались. Ну понимаешь, мама вышла замуж за деревенского, бабушке это не понравилось, и… ну… она сказала, что та ей не дочь, и вот я искала подработку, бабушка-узнала-про-мою-ситуацию-и-предложила…

Я очень быстро перестаю вникать, потому что в речи Юли появляется большое количество неизвестных мне имен, а еще она очень быстро тараторит. То есть когда я говорю «очень», то я имею в виду скорость, с которой Конкорд преодолевает расстояние от Нью-Йорка до Парижа.

– Стоп! Стой, помедленнее и по существу, пожалуйста, – вручаю Юле цепь, вставляю в звенья замок и закрываю его на ключ.

– В общем, мне либо в деревню возвращаться, либо сюда. И я выбрала сюда. Правда, бабушка сказала, что я должна учиться. А я не знаю… ну то есть сейчас же середина года, и-я-понятия-не-имею… Но-она-говорит-что-нужно-крутиться. – Я смотрю на Юлю, она снижает темп речи до легкоусвояемого. – Она вообще решила, что у меня будет перевод из вуза в вуз, а я успела документы забрать и…

– Я собираюсь ходить на курсы. – Нет, нет, не говори ей это! – Уже записалась, но еще не была. Деньги коплю…

– Я с тобой!

– Эм…

Я пошатываюсь и сажусь на камень рядом с Голлумом, прислонившись спиной к его холодному боку.

– Юля…

– Это будет так круто! Помнишь, как мы играли Эмму и Гарриет Смит? Я храню видео, пересматривала сто раз.

– Я в восхищении, – бормочу, глядя перед собой.

Кажется, я все-таки проникнусь Юлей Ковалевой. Я продержалась за свои убеждения меньше часа. Безнадежный человек Кира Васильева.