Глава 5. Замок выбирает хозяйку

Каэль смотрел на неё так, будто перед ним стояла не жена, а ещё одна угроза, которую он пока не решил — обезвредить сразу или выслушать до конца.

Элиана понимала этот взгляд. За последние дни она уже привыкла, что любое её слово проходило через невидимые весы: правда или игра, забота или расчёт, раскаяние или новая форма прежней жестокости. Ей не верили. И, если быть честной, не обязаны были верить.

Но за закрытой дверью старой игровой сидели дети, которые только что услышали, что через три дня в замок приедут чужие люди решать их судьбу. И это было важнее её обиды, важнее холодного взгляда Каэля, важнее того, что она до сих пор не знала половины правил мира, в котором проснулась.

— Ты говоришь смело, — наконец произнёс он. — Слишком смело для женщины, которая вчера ещё не знала, где находится хозяйственный кабинет.

Элиана сжала письмо Совета в пальцах. Бумага неприятно хрустнула.

— Тогда скажу не смело, а просто. Я не знаю ваших законов. Не знаю, как разговаривают с Советом. Не знаю, какие слова здесь имеют силу, а какие только красиво звучат. Но я умею видеть дом, где дети стараются быть незаметными. И если наблюдатели приедут сюда через три дня, они должны увидеть не страх, а семью.

— Семья не создаётся за три дня.

— Конечно. Но за три дня можно хотя бы убрать то, что кричит о её отсутствии.

Каэль подошёл ближе. Не резко, но в этом движении было столько сдержанной силы, что Элиане пришлось заставить себя не отступить.

— Ты хочешь устроить представление для Совета?

— Нет. Я хочу перестать делать вид, что запертые комнаты — это порядок. Если старая игровая открыта, она должна быть открыта не только до приезда наблюдателей. Если дети едят отдельно, потому что так спокойнее им, это одно. Если потому, что взрослым проще не видеть их за общим столом, это другое. Если слуги шепчут о Риане и Лире как о беде рода, Совет услышит это раньше, чем мы успеем улыбнуться.

— Ты думаешь, я этого не понимаю?

— Думаю, вы слишком долго держали всё на себе и перестали замечать, где защита стала похожа на изгнание.

Он ничего не ответил сразу.

В зимнем саду за стеклянной крышей ветер гнал снег по прозрачным плитам, и от этого казалось, будто весь мир снаружи шуршит, царапается, просится внутрь. Где-то за дверью старой игровой тихо двигались дети. Может, слушали. Может, не слушали. Но после случившегося Элиана уже не могла надеяться, что важные разговоры останутся только между взрослыми.

— Если я позволю тебе заняться домом, — сказал Каэль, — ты не будешь подходить к детям без Марты или моего разрешения.

— Хорошо.

— Не будешь обещать им того, чего не можешь выполнить.

— Хорошо.

— Не будешь использовать их доверие против меня.

Элиана вскинула глаза.

Вот оно. Не просто недоверие к прежней Элиане. Страх, что она сумеет добраться до детей и через них ударит по отцу. Раньше, видимо, она уже так делала. Или пыталась.

— Я не собираюсь воевать с вами через Риана и Лиру, — сказала она.

— Я слышал много красивых слов.

— Значит, смотрите на поступки.

— Смотрю.

Он произнёс это так, что стало ясно: смотрит он не с надеждой. Сторожит. Ждёт первой ошибки. И всё же это было больше, чем вчерашнее «никак». Вчера он не допускал даже возможности доказать что-то. Сегодня позволял действовать под его взглядом.

Для начала хватит.

— Тогда мне нужен Дорн, Марта, Нисса, Эвен, старшая кухарка и тот, кто отвечает за двор, — сказала Элиана. — И список комнат, которые увидит Совет, даже если мы не захотим их туда вести.

Каэль чуть прищурился.

— Почему даже если не захотим?

— Потому что люди, приехавшие искать повод, не будут смотреть только туда, куда их пригласят.

Впервые в его взгляде мелькнуло нечто похожее на мрачное одобрение.

— Через час в хозяйственном зале.

— Через полчаса, — сказала она и сама удивилась собственной твёрдости. — У нас три дня.

Каэль посмотрел на неё долго. Потом коротко кивнул.

— Полчаса.

Он ушёл первым.

Элиана осталась в галерее с письмом в руках и ощущением, что только что сама открыла дверь в бурю. Хотела ли она этого? Нет. Умела ли управлять драконьим замком? Тоже нет. Но сейчас, как ни странно, именно это незнание спасало от прежней ошибки. Она не могла притворяться всемогущей хозяйкой. Ей придётся спрашивать, слушать, ошибаться и исправлять.

А это, возможно, было лучше, чем уверенно разрушать.

Через полчаса хозяйственный зал напоминал не место для распоряжений, а маленький штаб перед осадой. На длинном столе лежали хозяйственные книги, связки ключей, стопки чистой бумаги, куски ткани, список слуг, письмо Совета и несколько грубых планов замка, которые Дорн достал из нижнего ящика с таким видом, будто не ожидал, что они когда-нибудь понадобятся госпоже не для перестановки мебели, а для защиты детей.

Пришла и старшая кухарка — плотная женщина с мукой на рукаве и лицом человека, которого оторвали от важного дела и теперь он заранее недоволен. Звали её Грета. Поклонилась она коротко, но честно, без той вязкой учтивости, за которой Дорена прятала ножи.

Пришёл смотритель двора — худой темнокожий мужчина с обветренным лицом, по имени Арлен. Он говорил мало, но сразу встал так, чтобы видеть и Элиану, и Каэля. Эвен принёс с собой маленькую дощечку и уголь, потому что, по его словам, «словам без рисунка люди слишком часто верят неправильно».

Каэль стоял у стены, как и вчера, не вмешиваясь. Но сегодня его молчание уже не выглядело полным отказом. Скорее, он давал ей верёвку — и смотрел, свяжет ли она что-то полезное или сама затянет петлю.

Элиана положила письмо Совета на середину стола.

— Через три дня в замок приедут наблюдатели Совета. Они будут оценивать условия, в которых живут Риан и Лира. Я не знаю всех ваших правил и не стану делать вид, что знаю. Поэтому спрашиваю каждого прямо: что в доме сейчас выглядит так, будто дети здесь лишние?

Никто не ответил.

Грета нахмурилась. Дорн посмотрел на Каэля. Нисса опустила глаза. Арлен разглядывал столешницу так внимательно, будто там был написан правильный ответ.

Элиана медленно выдохнула.

— Я не ищу виноватых. Мне нужны факты.

Марта первой положила ладонь на стол.

— Отдельная малая столовая.

Каэль чуть заметно напрягся.

Элиана не посмотрела на него. Если сейчас она станет ждать разрешения на каждую правду, разговор умрёт.

— Почему?

— Потому что дети едят там не всегда по своему желанию. Иногда потому, что так проще избежать сцен.

Сцен прежней Элианы, невысказанно повисло в воздухе.

— Записали, — сказала Элиана.

Дорн взял перо.

— Что ещё?

Нисса подняла руку, как девочка на уроке, и тут же смутилась.

— Говорите, Нисса.

— У госпожи Лиры мало платьев для обычного дня. Есть парадные, которые она боится испачкать, и старые, из которых выросла. Господин Риан часто отдаёт ей свои тёплые вещи, а потом говорит, что ему не холодно.

Грета фыркнула:

— Вот почему мальчишка всё время сидит за завтраком с руками в рукавах.

Элиана посмотрела на неё.

— Вы это замечали?

Кухарка смутилась от прямого вопроса, но упрямо кивнула.

— У меня глаза есть, госпожа.

— И молчали?

Грета сразу ощетинилась:

— На кухне много кто молчит, когда наверху велят не замечать.

Слова были резкими, но Элиана не стала обижаться.

— Теперь замечайте вслух. Что ещё?

Грета поджала губы.

— Дети едят мало не потому, что привередливые. Просто им часто несут то, что положено по старому меню, а не то, что они любят. Господин Риан терпит. Госпожа Лира прячет куски хлеба в салфетку, если думает, что потом проголодается.

Элиана почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось.

— Почему она так думает?

Грета отвела взгляд.

— Потому что раньше, если госпожа сердилась, ужин могли задержать.

Теперь тишина стала тяжелее.

Каэль у стены очень медленно повернул голову к Элиане.

Она не оправдалась. Не сказала, что это была не она. Не сказала, что ничего не помнит. Просто взяла перо у Дорна и сама написала на листе: «Еда детям не зависит от настроения взрослых. Никогда».

Почерк вышел резким, красивым, чужим. Но слова были её.

— Это правило вывесим на кухне? — спросила Грета с вызовом.

— Нет, — сказала Элиана. — На кухне, в малой столовой и в детском крыле. Чтобы его видели все, включая меня.

Грета смотрела на неё несколько секунд. Потом неожиданно кивнула.

— Тогда я составлю новое меню. Не праздничное. Нормальное. Чтобы ели, а не смотрели.

— Спасибо.

Кухарка снова нахмурилась, будто благодарность была ей неудобна.

После этого люди начали говорить.

Не сразу. Сначала коротко, осторожно, словно пробовали лёд ногой. Потом всё увереннее. Арлен сказал, что дети почти не бывают во дворе, потому что прежняя леди Рейвар не любила, когда у окон слышен шум. Эвен сообщил, что в старой игровой можно сделать низкие полки, чтобы рисунки и игрушки не прятались в сундуках. Нисса вспомнила, что Лира любит сидеть в оконной нише, но там жёстко и холодно. Марта добавила, что Риан старается читать книги отца, но многие стоят слишком высоко, и мальчик карабкается на стул, хотя делает вид, что не карабкается.

Дорн записывал всё.

Каэль молчал.

И чем дольше длился разговор, тем яснее Элиана понимала: замок не был мёртвым. Он просто давно боялся жить вслух. В нём было много людей, которые видели, понимали, жалели, но слишком привыкли к тому, что любое тёплое движение могут объявить нарушением порядка.

К концу часа на столе лежал уже не список исправлений, а целая карта возвращения детей в дом.

Кухня. Гардероб. Игровая. Уроки. Двор. Столовая.

Шесть простых слов, от которых зависело больше, чем от гербов и родовых клятв.

— Начинаем с кухни, — сказала Элиана. — Грета, сегодня обед без парадной подачи. То, что дети едят спокойно. Марта скажет, что именно.

— Господин Риан любит пирожки с мясом, но делает вид, что равнодушен, — сухо заметила Марта. — Госпожа Лира любит сладкие булочки с яблоками, но просит только половину.

— Значит, будет целая, — сказала Грета. — И пусть попробует не доесть, я сама обижусь.

Нисса неожиданно улыбнулась.

Элиана заметила эту улыбку и почувствовала, как в зале стало чуть теплее.

— Гардероб, — продолжила она. — Нисса, Марта, найдите портниху или тех, кто умеет шить в замке. Детям нужны удобные вещи для обычного дня. Не роскошные. Не для Совета. Для жизни.

— Цвета? — спросила Нисса.

Элиана едва не ответила сама, но вовремя остановилась.

— Спросить у Лиры и Риана.

— Господин Риан скажет, что ему всё равно, — заметила Марта.

— Тогда спросить так, чтобы можно было выбрать без признания, что выбираешь. Положить ткани рядом и посмотреть, к какой он прикоснётся.

Эвен хмыкнул.

— С мальчишками это работает.

— Уроки, — продолжила Элиана. — Кто занимается с детьми?

В зале снова стало тише.

Марта ответила:

— Сейчас — никто постоянно. После случая с окнами наставника отстранили.

— Дети не учатся?

— Его светлость занимается с ними, когда может. Риан читает сам. Лира рисует больше, чем пишет.

Каэль наконец заговорил:

— Я сам решу вопрос с наставником.

Элиана повернулась к нему.

— До приезда Совета?

— Да.

— Наставник должен не бояться их силы.

— Мне не нужен совет по выбору наставника для моих детей.

Фраза прозвучала холодно, и в зале тут же стало неуютно.

Элиана увидела, как люди снова начали прятать лица. Ещё секунда — и разговор скатится обратно туда, где все молчат, потому что хозяева выясняют власть.

Она кивнула.

— Разумеется. Тогда я скажу о другом: если наставник будет называть их силу позором, он не останется в доме, даже если знает все древние правила наизусть.

В глазах Каэля вспыхнуло раздражение, но и что-то ещё. Воспоминание. Наставник, который назвал Лиру слабой. Риан, от злости покрывший окна трещинами.

— Не останется, — сказал он.

Всего два слова. Но зал услышал.

И почему-то именно после них люди окончательно поверили, что перемены не закончатся к вечеру.

К полудню замок зашевелился.

Не суетливо, не празднично, а деловито. В коридорах появились свёрнутые ковры, корзины с тканями, ящики с детскими вещами, которые выносили из кладовых и осторожно складывали у стен. Эвен с помощником мерил высоту полок в игровой. Грета ругалась на кухне так громко, что даже стражники у дверей пытались не улыбаться. Нисса носила образцы тканей в восточное крыло и возвращалась с загадочным видом человека, который добыл сведения без прямого допроса.

— Госпожа Лира тронула зелёную, — сообщила она Элиане в хозяйственном кабинете. — Но сказала, что просто смотрела.

— Значит, зелёная.

— А господин Риан сказал, что ему всё равно, и подвинул к себе тёмно-синюю.

— Значит, тёмно-синяя.

— Но он сказал, что это случайно.

— Конечно. Очень случайно.

Нисса улыбнулась уже смелее.

Элиана целый день почти не видела детей. И это было правильно. Её работа была не в том, чтобы постоянно появляться перед ними с добрыми глазами. Её работа была в том, чтобы мир вокруг них становился чуть менее враждебным даже тогда, когда они её не видят.

В старой игровой появились полки. В малую столовую вернули два стула с буквами «Р» и «Л», но не к общему огромному столу, а к маленькому круглому, чтобы дети могли есть без ощущения, что сидят на экзамене. В оконную нишу положили мягкую подушку. Рядом поставили низкий ящик с чистой бумагой, но Марта по просьбе Элианы сказала детям, что это не подарок, а часть порядка в игровой: бумага хранится там, где рисуют.

Лира, по словам Марты, долго стояла перед ящиком.

Потом взяла один лист.

Потом положила обратно.

Потом снова взяла.

Риан заявил, что это всё специально, чтобы они поверили. Но, уходя, забрал со стола две деревянные буквы и сунул в карман. Лира сделала вид, что не заметила.

После обеда Грета пришла лично.

— Съели, — сказала она с таким видом, будто одержала военную победу.

— Оба?

— Мальчишка сказал, что пирожки суховаты.

— Они были суховаты?

— Нет.

— Значит, понравились.

— Разумеется, понравились. Он три съел.

Элиана рассмеялась негромко, и Грета вдруг тоже улыбнулась. Широко, по-настоящему, без страха.

— А госпожа Лира? — спросила Элиана.

— Сначала отломила половину булочки и отложила. Потом подумала, что я не вижу, и съела вторую половину тоже.

— Хорошо.

— Нет, госпожа, это не хорошо. Это отлично.

Смех, начавшийся на кухне, к вечеру добрался до двора.

Сначала Элиана услышала его из окна хозяйственного кабинета и не сразу поняла, что это. Детский звук в замке Рейвар казался почти невозможным, как весенняя птица среди зимней стужи. Она подняла голову от списков и прислушалась.

Смех повторился.

Не громкий, не свободный ещё, но настоящий. Короткий девичий смешок, а следом сердитое мальчишеское:

— Лира, не туда!

Элиана подошла к окну.

Во дворе, очищенном от снега наполовину, Арлен показывал детям, как лепить снежные крепости вдоль каменной стены так, чтобы они не разваливались от первого удара. Терен стоял рядом с видом стражника, которому поручили защищать северную границу, хотя на самом деле он держал запасные рукавицы. Марта была у крыльца. Каэль стоял чуть дальше, у колонны, в тёмном плаще.

Риан, весь напряжённый и важный, строил стену. Лира пыталась прилепить сверху башенку, но башенка завалилась ему на рукав. Риан возмутился. Лира засмеялась. Арлен что-то сказал, и даже Терен отвернулся, пряча улыбку.

Элиана смотрела, не двигаясь.

Ей хотелось открыть окно. Хотелось позвать. Хотелось спросить, не холодно ли им, не нужны ли ещё рукавицы, не стоит ли принести что-то горячее. Но она осталась за стеклом. Это был их двор. Их первый смех. Не её награда.

Внизу Каэль вдруг поднял голову.

Их взгляды встретились через окно, как в первый день. Тогда он вернулся и увидел жену, стоящую у восточного крыла, а дети убежали от неё в ужасе. Теперь он видел её в хозяйственном кабинете, среди бумаг, за стеклом, на расстоянии от детского смеха.

Элиана не улыбнулась ему. Просто тихо кивнула и отошла от окна.

Пусть он смотрит на поступки.

День, который начался с письма Совета, закончился усталостью, пахнущей чистым деревом, яблоками и мокрым снегом. Замок не преобразился чудесным образом. В нём всё ещё хватало холодных коридоров, закрытых взглядов и слухов, которые скользили быстрее служанок. Но в нём появились новые звуки: стук молотка Эвена в игровой, ворчание Греты, шаги Ниссы без прежней паники, детский спор в малой столовой и короткий смех Лиры во дворе.

Элиана впервые за эти дни почувствовала: дом не просто терпит её.

Дом проверяет, сможет ли она быть хозяйкой не по кольцу, а по делу.

Перед ужином к ней пришёл Дорн. На лице управляющего было то выражение, которое она уже научилась не любить: спокойное, деловое, но слишком закрытое.

— Госпожа, возник вопрос с западным гардеробом.

— С детскими вещами?

— Нет. С вашими.

Она подняла глаза.

— Моими?

— К приезду Совета принято, чтобы хозяйка дома принимала гостей в родовых цветах. Прежний гардероб подготовлен. Серебро, чёрный, тёмный мех, парадные украшения.

Элиана представила себя в тех платьях, которые видела в шкафу: холодная, блестящая, безупречная. Женщина, рядом с которой дети снова вспомнят, что мачеха — это не человек у двери, а грозная фигура из вчерашнего кошмара.

— Нет.

Дорн моргнул.

— Госпожа?

— Найдите мне платье в цветах рода, но не то, в котором я похожа на приговор. Строгое, достойное, но без лишнего блеска.

— Совет ожидает…

— Совет ожидает увидеть плохую мачеху, из-за которой дети несчастны. Не будем помогать им с образом.

Дорн медленно склонил голову.

— Я понял.

Уже у двери он задержался.

— Госпожа.

— Да?

— Сегодня люди говорили.

— О чём?

— О том, что в замке стало шумно.

Элиана устало улыбнулась.

— Это плохо?

— Для некоторых — да.

Дверь закрылась за ним тихо.

Элиана осталась одна, но ненадолго. Через несколько минут пришла Нисса, принесла чистые листы и горячий чай. Следом Марта — отчёт из восточного крыла. Потом Эвен заглянул, чтобы спросить, можно ли оставить в игровой старую царапину на столе, если дети к ней привыкли. Элиана сказала: можно. Потом Грета прислала через мальчика-пажа яблочную булочку, «потому что госпожа тоже, может, ест не только воздух и бумаги».

К вечеру на столе собралось столько маленьких знаков доверия, что Элиане стало страшно.

Доверие слуг было не менее хрупким, чем детское. И если она ошибётся, рухнет не только её образ. Рухнет их робкая готовность снова считать дом домом.

Она долго сидела над письмом Совета, пытаясь разобрать каждую формулировку. Древнее право, временный перевод, условия содержания, раннее пробуждение силы. Слова были холодными, гладкими, опасными. В них не было Риана, который отдаёт сестре тёплые вещи и прячет буквы в карман. Не было Лиры, рисующей дверь со щелью света. Не было Каэля, который отвечает сыну: «Я не отдам вас по своей воле. Никогда».

Именно поэтому Совет мог решить их судьбу так легко. Бумага не слышит детский смех.

В дверь постучали.

Элиана подняла голову, ожидая Ниссу, но вошёл Каэль.

Без плаща, без перчаток, с тем же закрытым лицом. Только выглядел он усталым. Не так, как человек после дороги или боя, а как отец, который весь день смотрел, как его дети делают осторожные шаги к жизни, и не позволял себе радоваться слишком рано.

— Можно? — спросил он.

Элиана почти удивилась самому вопросу.

— Конечно.

Он вошёл и закрыл дверь.

Некоторое время они молчали. Между ними лежал стол с бумагами, списками, детским меню, планом двора и тем самым письмом Совета. Маленький деревянный дракончик по-прежнему сидел у чернильницы. Элиана не убрала его. Не потому, что хотела показать Каэлю, а потому, что устала прятать каждую честную мелочь, будто она преступление.

Каэль взял фигурку и повертел в пальцах.

— Это для них?

— Было. Теперь просто ждёт.

— Чего?

— Когда кто-нибудь сам спросит.

Он поставил дракончика обратно. Осторожно, как ставят не игрушку, а мысль, к которой пока не готовы.

— Лира смеялась во дворе, — сказал он.

— Я слышала.

— Риан пытался сделать вид, что не смеётся.

— Ему пока положено делать вид.

Каэль посмотрел на неё. Взгляд был всё ещё настороженный, но уже не такой ледяной, как в первый день. Это не было доверием. Скорее, временным отсутствием удара.

— Замок сегодня выглядел иначе, — произнёс он.

Элиана не знала, что ответить. Сказать «я рада» было слишком мало. Сказать «это только начало» — слишком самоуверенно.

— Дети должны видеть, что дом не ждёт их отъезда, — сказала она наконец.

— И слуги тоже?

— Особенно слуги. Они первыми передают дому, чего он боится.

Каэль подошёл к окну. За стеклом двор уже опустел, но на снегу остались следы маленьких сапог, полукруг снежной стены и неровная башенка, которую, видимо, Лира всё-таки поставила куда хотела.

— Ты многое успела за день.

— Не я одна.

— Но люди шли к тебе.

Элиана услышала в этом не похвалу. Проверку.

— Потому что вы позволили.

Он обернулся.

— А если я завтра не позволю?

— Тогда они снова замолчат.

— Вот так просто?

— Нет. Не просто. С болью. С разочарованием. С выводом, что в этом доме лучше не надеяться.

Каэль смотрел на неё долго, и на мгновение Элиане показалось, что он действительно услышал. Не согласился, не простил, не поверил полностью, но услышал.

Потом в коридоре за дверью раздались голоса.

Они оба замолчали.

Говорили тихо, но в старом замке шёпот иногда шёл по камню лучше крика. Женский голос — не Дорены, другой, моложе — произнёс:

— Я своими ушами слышала. Госпожа теперь детей к себе тянет. Не просто так же.

Второй голос ответил:

— А зачем?

Первый стал ещё тише, но слова всё равно долетели до кабинета:

— Наследство. Если Совет признает близнецов нестабильными, кто будет управлять их долей? Отец на службе, дети малые, а мачеха рядом. Вот она и старается выглядеть доброй. Чтобы потом всё через них получить.

У Элианы похолодели руки.

Каэль не двигался.

За дверью кто-то поспешно зашуршал юбками, видимо, заметив свет в щели или тень. Голоса стихли, шаги удалились.

Тишина после них стала вязкой.

Элиана медленно поднялась.

— Каэль…

Он повернулся к ней.

И вот теперь в его глазах снова был тот первый холод. Не такой абсолютный, как в день возвращения, но знакомый. Страшный тем, что под ним уже успела появиться трещина — и сейчас она затягивалась на глазах.

— Вы тоже так думаете? — спросила она.

Каэль молчал слишком долго.

Дольше, чем нужно для «нет».

Элиана почувствовала, как весь длинный день — кухня, игровая, смех Лиры, тёмно-синяя ткань Риана, осторожные улыбки слуг — будто отодвинулся куда-то далеко. Остался только этот мужчина напротив и слух, такой удобный, такой логичный для прежней Элианы, что спорить с ним было почти невозможно.

— Я думаю, — сказал Каэль наконец, — что Дорена редко бросает слова на ветер.

— Это её слух?

— Скорее всего.

— И всё равно вы сомневаетесь.

Он не отвёл взгляда.

— Я обязан сомневаться.

Вот оно. Не ненависть. Не обвинение. Обязанность. Каэль Рейвар не позволял себе роскоши верить, потому что однажды вера уже стоила его детям слишком дорого.

Элиана опустила глаза на письмо Совета, лежащее между ними.

— Тогда смотрите дальше, — сказала она тихо. — Только не на слухи. На меня.

— Я и смотрю, Элиана.

Она почти усмехнулась, но улыбка не вышла.

— Тогда смотрите внимательно. Потому что если я действительно хотела бы использовать детей ради наследства, я бы не возвращала им право выбирать. Мне было бы выгоднее, чтобы они по-прежнему боялись всех, кроме меня.

Каэль молчал.

— А я хочу, чтобы они не боялись даже вас.

Эта фраза ударила сильнее, чем она ожидала.

Лицо Каэля стало жёстким.

— Осторожнее.

— Нет, — сказала Элиана. — Сегодня осторожность уже сделала своё дело. Дети боятся Совета, Дорены, меня, собственных рисунков и даже ваших пауз. Если завтра я снова стану для вас только подозрительной женщиной с плохой репутацией, пусть так. Но не забирайте у них сегодняшний день из-за чужого шёпота.

Он подошёл к столу, взял письмо Совета и сложил его ровно по старому сгибу.

— Завтра я сам буду решать, что увидит Совет.

Элиана медленно вдохнула.

— А дети?

— Дети будут под моей защитой.

— Защита — это не стена без окон.

Каэль посмотрел на неё холодно.

— Для женщины, которая появилась в их жизни два дня назад заново, ты слишком уверенно судишь, какой должна быть защита.

Он сказал это почти прямо.

Не «ты изменилась». Не «ты другая». А именно — появилась заново.

Элиана застыла.

Каэль тоже понял, что произнёс больше, чем собирался. Но не забрал слов. Только взял со стола маленького деревянного дракона и поставил его чуть дальше от края, чтобы тот не упал.

— Спокойной ночи, леди Рейвар.

Он вышел.

А Элиана осталась стоять посреди кабинета, слушая, как его шаги удаляются по коридору, и впервые за эти дни испугалась не Совета, не Дорены и даже не чужого прошлого.

Она испугалась того, что Каэль начал замечать правду.

И всё равно не знал, верить ей или бояться ещё сильнее.