Глава 8. Мачеха против Совета драконов

Каэль сказал это спокойно.

Слишком спокойно для человека, у которого только что попытались отнять детей.

Элиана уже знала эту его тишину. За ней не было равнодушия. За ней поднималась такая сила, что даже огонь в камине будто стал гореть осторожнее, не решаясь треснуть громче. Каэль стоял у стола со свитком Совета в руках, и в его лице не осталось ничего, кроме холодной собранности.

Дорн побледнел.

— Ваша светлость…

— Закрыть ворота, — сказал Каэль. — Удвоить стражу у восточного крыла. Арлена ко мне. Терена оставить с детьми. Дорену — под надзор. Селесте передать, что род Вейр остаётся гостем до моего распоряжения, но её сопровождение не покидает гостевое крыло без разрешения.

Дорн поклонился и исчез так быстро, будто боялся, что приказ изменится на ещё более страшный.

Элиана осталась.

Свиток лежал на столе между ними. Чёрно-серебряная лента сползла на край, печать Совета раскололась пополам. Официальные строки были неподвижны, но от них тянуло тем же холодом, что от закрытых дверей, где за детей решали без детей.

— Если вы поставите у ворот стражу, — сказала Элиана, — Совет назовёт это открытым неподчинением.

Каэль медленно поднял глаза.

— Ты предлагаешь открыть ворота?

— Нет. Я предлагаю не дать им повод назвать вас мятежником раньше, чем вы успеете заговорить.

— Они едут не говорить.

— Тогда мы заставим их говорить.

Он усмехнулся без веселья.

— Ты до сих пор думаешь, что слова могут остановить Совет?

— Не все слова. Только те, которые записаны в их же правилах.

Каэль замолчал.

Элиана сама не знала, откуда взялась эта уверенность. У неё не было власти. Не было знания законов. Не было родовой крови Рейвар, если не считать кольца на пальце и чужого имени, которое всё ещё иногда отзывалось в ней как неправильно застёгнутая застёжка. Но за последние дни она успела понять одно: этот мир держался не только на силе. Он держался на формулировках, печатях, древних правах и страхе нарушить порядок так же сильно, как на драконьем пламени.

Если Совет прикрывается древним порядком, значит, где-то в этом порядке есть щели.

Их нужно найти.

— Дорн говорил о древнем праве, — сказала она. — О наследниках, смотре, родовых условиях. Где хранятся такие записи?

— В архиве.

— Кто имеет доступ?

— Я. Дорн. Марта — к домашним книгам. Дорена имела доступ к части восточного крыла, но не к родовым хартиям.

— Мне нужен архив.

— Сейчас ночь.

— А утром они приедут за детьми.

Каэль подошёл ближе.

— Элиана, это не хозяйственная книга. Ты не разберёшь древние хартии за несколько часов.

— Одна — нет.

— И кто поможет?

Она посмотрела на дверь.

— Все, кто не хочет утром собирать детские вещи для чужой резиденции.

Он молчал несколько долгих секунд. Потом резко повернулся к выходу.

— Марта. Дорн. Арлен. Эвен, если умеет читать старую вязь. Ниссу — к детям. Грету — на кухню. Пусть до утра никто не ходит голодным. И позвать Селесту.

Элиана вскинула голову.

— Селесту?

— Род Вейр знает право Совета лучше многих. Если она приехала смотреть, как нас загоняют в угол, пусть делает это при свете.

Это было разумно. И опасно.

Но сейчас опасно было всё.

Архив находился под северной галереей, за двумя тяжёлыми дверями с гербом Рейваров. Элиана ожидала увидеть пыльные сундуки и хаос старых свитков, но помещение оказалось строгим и сухим: каменные стены, длинные полки, ящики с табличками, высокий стол, лампы под металлическими колпаками, чтобы огонь не касался бумаги. Здесь пахло пергаментом, деревом, холодным железом и временем.

Дорн принёс ключи. Марта — домашние книги рода. Эвен пришёл в рабочей куртке, с углём за ухом, и признался, что читает старые знаки лучше, чем пишет новые, потому что его отец когда-то чинил резные панели в этом архиве и заставлял сына разбирать подписи мастеров. Арлен молча встал у двери. Селеста появилась последней — без украшений, в светлом ночном платье под тёплой накидкой, но даже среди ночи выглядела так, будто её разбудили не тревогой, а приглашением на тонкую игру.

— Как необычно, — сказала она, оглядев стол. — Леди Рейвар решила спорить с Советом через архив?

— Леди Рейвар решила прочитать то, чем Совет прикрывается, — ответила Элиана.

Селеста улыбнулась.

— Смело. Обычно такие тексты читают с детства.

— Значит, мне придётся наверстать за ночь.

Каэль положил приказ Совета на стол.

— Нам нужны основания оспорить немедленный вывоз детей из замка.

— Таких оснований может не быть, — мягко заметила Селеста. — Совет не любит, когда ранняя сила остаётся без наблюдения.

Элиана взглянула на неё.

— Совет не любит или род Вейр?

— Леди Элиана, сейчас не время для женской ревности.

Марта подняла глаза от книги.

Эвен тихо кашлянул.

Каэль сказал холодно:

— Здесь точно не время для неё, леди Селеста. Говорите по делу.

Селеста слегка склонила голову.

— Разумеется.

Элиана не позволила себе ни благодарного взгляда, ни укола. Не сейчас. Сейчас каждый человек в архиве был нужен не для победы в личном споре, а для одного: удержать Риана и Лиру дома хотя бы до тех пор, пока их судьбу не перестанут решать как перевозку опасного груза.

Они работали почти до рассвета.

Дорн открывал ящики и доставал хартии. Каэль отбирал те, где упоминались наследники с ранней силой. Селеста, к её чести, читала быстро и точно, хотя каждое найденное ею положение чаще подтверждало право Совета, чем ослабляло его. Марта сверяла домашние записи: рождение детей, признание их родом, старые подписи свидетелей. Эвен неожиданно оказался полезнее всех в местах, где древние формулы были вырезаны не на бумаге, а на тонких деревянных дощечках — он читал их пальцами, как мастер читает волокна дерева.

Элиана сначала терялась в словах.

«Родовое удержание». «Порядок проявления». «Старший голос крови». «Временное изъятие из домашнего круга». Каждая формулировка была такой чужой и холодной, что хотелось сжать листы и бросить в огонь. Но она заставляла себя читать. Медленно. Спросить, если не понимает. Не делать вид, что знает. Не стыдиться незнания больше, чем бояться за детей.

К третьему часу ночи Селеста закрыла очередную хартию.

— Всё ведёт к одному. Если Совет признаёт проявление силы нестабильным, он имеет право забрать детей на проверку рода.

— Без согласия отца? — спросила Элиана.

— Если считает, что отец действует из личной привязанности вопреки порядку.

Каэль стоял у дальней полки. При этих словах его лицо стало жёстче.

— Личная привязанность к собственным детям теперь вина?

— Для Совета — слабость, если она мешает безопасности рода, — ответила Селеста.

— Безопасности, — тихо повторила Элиана. — Как удобно.

Селеста посмотрела на неё.

— Это не гостиная, леди Рейвар. Здесь красивые возражения не помогут.

— Значит, найдём некрасивые.

Марта вдруг замерла над толстой книгой в кожаном переплёте.

— Подождите.

Все повернулись к ней.

Старшая служанка провела пальцем по строке. Потом ещё раз. Лицо у неё изменилось не сильно, но Элиана уже видела эту перемену: Марта нашла что-то важное и пока боялась поверить.

— Это книга домашних признаний рода Рейвар, — сказала она. — Здесь не Совет. Здесь внутреннее право семьи.

Каэль подошёл к столу.

— Что там?

Марта читала медленно, подбирая современный смысл старым словам:

— «Если дитя крови драконьей в раннем крыле своём не принимает руки Совета, но принимает руку дома, дом может выставить защитника из круга семьи. Отец — щит крови. Мать рода — голос дома. А коли мать крови ушла за грань или лишена места, дитя может добровольно принять мать дома пред свидетелями».

Селеста выпрямилась.

— Это старый обычай. Он почти не применяется.

— Почти — не значит никогда, — сказала Элиана.

Каэль смотрел на строки так, будто они могли исчезнуть, если моргнуть.

— Что значит «мать дома»?

Селеста ответила неохотно:

— Женщина, принятая детьми не по крови, но по домашнему кругу. В некоторых родах — мачеха, вдовствующая родственница, старшая жена рода. Если дети сами признают её перед свидетелями, она получает право говорить от их имени в вопросах дома.

— От их имени? — переспросила Элиана.

— Не вместо отца, — уточнила Селеста. — Рядом с отцом. Как голос внутреннего круга. Но здесь есть условие.

Элиана уже знала, что условие будет страшным.

— Какое?

Селеста посмотрела на неё прямо.

— Дети должны назвать её матерью рода добровольно. Без подсказки. Без давления. Перед свидетелями Совета и при открытом круге семьи.

В архиве стало тихо.

Элиана медленно отступила от стола.

— Нет.

Каэль повернулся к ней.

— Элиана…

— Нет. Они не обязаны. Лира только начала подходить к двери. Риан только сегодня показал чердак. Они не должны называть меня матерью ради того, чтобы взрослые нашли удобную лазейку.

Селеста приподняла бровь.

— Лазейку? Это древнее право.

— Для них это будет страх. Ещё один. Им скажут: если не назовёте, вас заберут. Разве это добровольно?

Марта закрыла книгу ладонью.

Каэль молчал.

И это молчание было не согласием с Советом. Это было понимание.

Он тоже увидел: спасительная строка могла стать ножом, если вложить её в детские руки и сказать — держите крепче, иначе всё рухнет.

— Есть другой путь? — спросил он у Селесты.

Та помедлила.

— Можно оспаривать приказ через старших родов. Это займёт время, которого у вас нет. Можно отказать Совету силой. Тогда вопрос выйдет за пределы семейного права. Можно просить отсрочку. Но после вчерашнего бала и нового приказа шансы малы.

— Кто сообщил о «публичном проявлении нестабильности»? — спросила Элиана.

Селеста не отвела взгляд.

— Не я.

— Дорена?

— Возможно. Но Совет получил не только слова Дорены. Кто-то описал вашу речь, реакцию детей и поведение Риана в зале. Достаточно подробно.

Каэль резко посмотрел на неё.

— Вы сказали — не вы.

— Я сказала правду.

— Тогда кто из Вейров?

Селеста впервые потеряла часть своей безупречности. Не сильно, но достаточно.

— В моём сопровождении есть люди, которые считают родовой порядок выше личной симпатии.

— То есть вы привезли в мой дом глаза Совета, — сказал Каэль.

— Я привезла тех, кто и так приехал бы следом. Только раньше.

Элиана вдруг поняла: Селеста не просто хотела занять место Элианы. Она действительно считала, что действует разумно. Поддержать Каэля. Удержать род. Перехватить решение до скандала. И если для этого детей нужно было передать в руки Совета — она назвала бы это неприятной, но правильной мерой.

— Вы хотите стать им матерью? — спросила Элиана тихо.

Селеста посмотрела на неё холодно.

— Я могла бы дать им положение, защиту рода Вейр и уважение Совета.

— Я спросила не это.

— А что, по-вашему, важнее?

— Чтобы Лира не боялась смеяться. Чтобы Риан не считал, что его задача — быть стеной вместо ребёнка. Чтобы их силу не называли позором так часто, что они сами в это поверят.

Селеста молчала.

— Положение, защита и уважение Совета, — сказала Элиана, — звучат красиво. Но дети не мебель в родовом зале. Им мало стоять на правильном месте.

Каэль негромко произнёс:

— Достаточно.

Но это было сказано не Элиане. Всем.

Он взял книгу домашних признаний.

— Этот обычай можно предъявить утром?

Селеста ответила:

— Да. Если дети признают леди Элиану добровольно. Но Совет будет проверять каждое слово. И если решит, что на детей надавили, станет хуже.

Элиана посмотрела на Каэля.

— Мы не будем просить их.

— Я не сказал, что будем.

— Даже намёком.

— Элиана.

— Нет. Вы должны услышать. Риан боится, что любое его слово повредит Лире. Лира боится сделать неправильно. Если они узнают, что от одной фразы зависит, останутся ли они дома, это уже не выбор.

Каэль подошёл к ней. Очень близко. Но не так, как раньше, когда его близость давила. Сейчас между ними стояла одна и та же беда.

— А если это единственный способ?

— Тогда мы ищем до последнего.

— Времени нет.

— Значит, до последней минуты.

Он смотрел на неё долго. Потом очень тихо сказал:

— Не рискуй собой ради того, что может не сработать.

Элиана не сразу поняла.

— Собой?

— Если дети назовут тебя матерью рода, ты станешь их голосом перед Советом. Если Совет признает твою защиту ложной или корыстной, удар придётся по тебе. Не только по имени. По положению. По свободе в этом доме. По всему, что у тебя осталось.

Она почти усмехнулась, но смех не вышел.

— Каэль, у меня не так много осталось.

Он резко вдохнул.

Слишком честно. Снова слишком близко к той правде, которую она прятала. Но после ночи в архиве, после строк о детях, после того как «мать рода» превратилась не в красивый титул, а в риск, Элиана уже не могла подбирать каждое слово так осторожно.

— У тебя есть ты, — сказал он.

Просто.

Без красивости. Без громкого признания. Но от этой фразы ей стало труднее стоять, чем от всех угроз Совета.

Селеста отвела взгляд.

Марта тихо закрыла книгу.

Элиана опустила глаза первой.

— Тогда я сама решу, чем рисковать.

— Ты упрямая.

— А вы только сейчас заметили?

На мгновение в его лице мелькнуло что-то живое, почти тёплое. Не улыбка. Но память о возможности улыбнуться.

Потом за дверью архива послышались быстрые шаги.

Нисса вбежала, забыв поклон.

— Ваша светлость! Госпожа! К воротам идут всадники Совета. Они не ждут утра.

Каэль выпрямился.

— Сколько?

— Семь. И ещё сани. С чёрным знаком.

Селеста побледнела.

— Они нарушили собственное время.

— Нет, — сказал Каэль, беря свиток приказа. — Они написали «утром». Для Совета утро начинается тогда, когда им удобно.

Элиана взяла книгу домашних признаний.

Тяжёлая. Старая. Кожа под пальцами была потрескавшейся, но крепкой. Как сам дом, который слишком долго казался холодной крепостью, а теперь пытался вспомнить, что умеет защищать не только стенами.

— Детей будить? — спросила Марта.

Каэль закрыл глаза на одно мгновение.

— Да. Но спокойно. Без сборов. Без сундуков. Они не уезжают.

Марта поклонилась и ушла.

Элиана двинулась следом, но Каэль удержал её за руку.

Не сильно. Только пальцами за запястье.

— Ты не обязана идти к ним.

— Обязана.

— Нет. Не по праву. Не по закону. Не по браку со мной. Ты можешь отступить. Я не стану считать это трусостью.

Она посмотрела на его руку, потом на лицо.

— А дети?

— Я скажу им, что это моё решение.

— Они не поверят.

— Почему?

— Потому что уже знают: я не ухожу, когда страшно.

Каэль отпустил её не сразу.

— Элиана.

— Да?

— Если они не скажут этих слов…

— Я всё равно останусь.

Он медленно кивнул.

— Тогда идём.

Восточное крыло встретило их полусветом и шёпотом.

Лира сидела на кровати в ночной рубашке, прижимая к груди папку с рисунками. Риан стоял босиком на ковре, уже натянув поверх рубашки камзол задом наперёд. Волосы у него торчали в разные стороны, но лицо было таким собранным, что Элиане захотелось заплакать. Семилетний мальчик снова готовился воевать.

— Они приехали? — спросил он.

Каэль опустился перед ним.

— Да.

Лира всхлипнула.

Риан сразу повернулся к сестре.

— Не реви. Они подумают…

— Пусть думают что хотят, — сказала Элиана.

Мальчик посмотрел на неё резко.

— Вы не понимаете.

— Понимаю, что ты сейчас пытаешься стать старше на десять лет. Не надо.

— Надо!

— Нет, Риан, — сказал Каэль.

Мальчик замер.

Каэль положил ладонь ему на плечо. Осторожно, не удерживая.

— Сегодня ты не щит. Я щит.

Риан сжал губы.

— А если они пройдут мимо вас?

Элиана присела рядом, но не слишком близко.

— Тогда там буду я.

Лира подняла мокрые глаза.

— Вас тоже заберут?

Вопрос был тихий, детский и совершенно страшный.

— Нет, — сказала Элиана. — Меня не так просто унести. Я буду спорить.

— Вы умеете?

— Учусь быстро.

Лира всхлипнула сильнее, но уже не отступила.

Марта принесла детские вещи. Нисса помогала Лире завязать платье, но девочка вдруг сама взяла зелёную ленту и протянула Элиане.

Риан не возразил.

Элиана завязала ленту медленно, как в прошлый раз. Только теперь руки почти не дрожали. Не потому, что стало не страшно. Потому что страх больше нельзя было тратить на дрожь.

— Сильно? — спросила она.

Лира покачала головой.

— Хорошо.

Риан смотрел на них, потом вдруг достал из-под подушки деревянную лошадку. Ухо всё ещё было отломано.

— Я возьму её.

Каэль хотел что-то сказать, но Элиана опередила:

— Конечно.

— Если Совет скажет, что нельзя…

— Это твоя вещь, — сказала она. — Не их.

Риан кивнул.

Перед выходом Лира вдруг спросила:

— А что нам говорить?

Элиана почувствовала, как Каэль рядом напрягся. Вот она, опасная грань. Одно неверное слово — и добровольность станет давлением.

Она опустилась перед детьми на корточки.

— Правду.

— Какую? — спросил Риан.

— Свою. Не мою. Не отца. Не Марты. Если страшно — говорите, что страшно. Если не хотите отвечать — говорите, что не хотите. Если не знаете — так и говорите. Вы не обязаны быть удобными.

Лира шёпотом спросила:

— А если они спросят про вас?

Элиана улыбнулась очень мягко.

— Тогда говорите только то, что сами думаете.

Риан смотрел на неё подозрительно.

— Даже если плохое?

— Даже если плохое.

— А если я скажу, что всё ещё не верю?

— Значит, скажешь правду.

Он крепче сжал лошадку.

— Вы странная.

— Мне уже говорили.

— Лира говорила.

— Она была права.

Лира неожиданно почти улыбнулась.

В главный зал они вошли вместе.

Не как процессия, не как представление для Совета. Каэль шёл первым, но не отрывался. Риан и Лира были рядом с ним. Марта — чуть позади. Элиана — сбоку, так, чтобы дети видели её, если повернут голову. Не впереди. Не вместо отца. Но рядом.

Совет уже ждал.

Семеро людей в тёмно-серых одеждах стояли у длинного стола. На груди каждого был знак круга и трёх крыльев. Самый старший — высокий мужчина с белыми волосами и лицом, гладким от долгой привычки ничего не выражать, — держал раскрытый приказ. Рядом с ним стояла женщина с узкими глазами и тонкой цепью на плечах. Ещё двое что-то записывали. Остальные смотрели на детей так, как смотрят не на людей, а на сложный предмет, который нужно оценить и убрать в правильное место.

У стены стояла Селеста.

Дорена тоже была там, под надзором Арлена. Внешне смиренная. Но глаза её блестели.

Каэль остановился у стола.

— Совет прибыл раньше указанного срока.

Белобрысый мужчина склонил голову.

— Совет прибыл в пределах утреннего предписания. Генерал Рейвар, мы не намерены спорить о часах. Дети должны быть подготовлены к выезду.

Лира судорожно вдохнула.

Риан шагнул ближе к сестре.

Каэль сказал:

— Они не покинут замок.

Женщина с цепью на плечах подняла брови.

— Неподчинение Совету будет внесено в протокол.

— Вносите.

Элиана увидела, как Дорн у двери побледнел. Арлен напрягся. Даже Селеста закрыла глаза на короткое мгновение, будто Каэль сделал именно то, чего она боялась.

Элиана выступила на полшага вперёд.

— Совет ещё не выслушал дом.

Белобрысый мужчина посмотрел на неё так, словно только теперь признал её присутствие.

— Леди Элиана Рейвар. Ваша репутация уже учтена.

Риан резко поднял голову.

Элиана не дрогнула.

— Тем лучше. Значит, вы знаете, что я не прошу снисхождения к себе.

— Вы вообще не имеете голоса в вопросе ранней силы наследников, если Совет не признает вас частью защитного круга.

— Именно об этом я и хочу говорить.

Женщина с цепью прищурилась.

— На каком основании?

Элиана положила на стол книгу домашних признаний.

Тяжёлая обложка глухо ударила о дерево.

— По праву дома Рейвар. Раздел о детях раннего крыла. Если дети добровольно принимают мать дома перед свидетелями, она может выступить голосом внутреннего круга рядом с отцом.

В зале стало очень тихо.

Селеста опустила взгляд.

Дорена впервые перестала улыбаться глазами.

Белобрысый советник медленно перевёл взгляд с книги на Элиану.

— Вы понимаете, что ссылаетесь на право, которое не применялось в роду Рейвар несколько поколений?

— Не применялось — не значит отменено.

— Вы не мать крови.

— Я этого не утверждала.

— Вы мачеха, которую дети боялись ещё несколько дней назад.

— Да.

Лира тихо всхлипнула.

Элиана не обернулась, хотя хотелось.

— И всё же вы считаете, что они признают вас матерью дома? — спросила женщина с цепью.

— Я считаю, что их нужно спросить не как предмет проверки, а как детей, у которых есть голос.

— Опасное новшество, — сухо сказал один из писцов.

Каэль повернул к нему голову.

Писец сразу опустил глаза.

Белобрысый советник подошёл к книге, проверил строку, которую Марта заранее отметила тонкой лентой. Читал он долго. Потом закрыл книгу.

— Право действительно существует.

Элиана не позволила себе выдохнуть.

— Но его условия строги, — продолжил он. — Дети должны сами назвать леди Элиану матерью рода или матерью дома перед свидетелями. Без подсказки. Без давления. Без жеста со стороны отца.

Каэль сказал:

— Мы не станем давить на детей.

— Тогда спросим.

Элиана резко повернулась к нему.

— Нет.

Советник поднял брови.

— Вы сами сослались на право, леди Рейвар.

— Я сослалась на право, чтобы Совет признал: у детей есть домашний голос. Но я не позволю превратить это в ловушку. Они напуганы. Вы приехали ночью, с приказом забрать их утром. Любой ответ сейчас будет произнесён под страхом.

— Удобное возражение, — сказала женщина с цепью. — Когда нет уверенности в ответе.

Элиана посмотрела на неё.

— Именно потому, что я не уверена в ответе, я и говорю честно.

В глазах женщины мелькнуло раздражение.

Каэль сделал шаг к Элиане и тихо, так, чтобы услышала только она, сказал:

— Не рискуй дальше.

Она повернула голову.

— Вы сами сказали, что я пока делаю обратное тому, что может навредить детям.

— Сейчас можешь навредить себе.

— А если я отступлю, им?

Он не ответил.

Лира заплакала.

Не громко. Без рыданий. Просто слёзы потекли по щекам, а девочка стояла неподвижно, с зелёной лентой в волосах и пальцами, сжатыми на рукаве брата.

Риан посмотрел на неё. Потом на Совет. Потом на Элиану.

И Элиана сразу поняла: сейчас он решит, что снова должен стать щитом.

— Риан, — сказала она тихо. — Не надо.

Советник резко поднял руку.

— Не подсказывать.

— Я не подсказываю. Я прошу его не брать на себя то, что не обязан.

— Это уже влияние.

Каэль сделал шаг вперёд, но Риан вдруг вышел из-за его руки сам.

Маленький. Бледный. В тёмно-синем камзоле, с деревянной лошадкой в кулаке.

— Я могу говорить? — спросил он.

Белобрысый советник склонил голову.

— Говори, Риан Рейвар.

Лира испуганно прошептала:

— Риан…

Он не оглянулся. Только сильнее сжал лошадку.

— Вы хотите забрать нас, потому что думаете, что мы неправильные.

— Совет хочет понять природу вашей силы, — ответила женщина с цепью.

— Нет, — сказал Риан. — Вы хотите, чтобы мы были тихими не дома.

Кто-то из советников нахмурился.

Элиана боялась дышать.

Риан говорил не громко, но в зале слышали все:

— Я не знаю, мать она или нет. У нас была мама. Я её плохо помню. Лира почти не помнит. А мачеха была плохая.

Слова ударили открыто.

Элиана приняла их. Не опустила глаза. Не попыталась смягчить.

— Она кричала, — продолжал Риан. — Она говорила, что нас не должно быть в доме. Она забирала вещи. Мы прятались.

Лира плакала тише.

Каэль стоял неподвижно, но лицо его стало серым.

— А потом она перестала кричать, — сказал Риан. — Сначала я думал, что это ловушка. Потом тоже думал. И сейчас немного думаю.

В другой момент это могло бы прозвучать смешно. Но сейчас никто не улыбнулся.

— Она вернула игровую. Не трогала Лирины рисунки. Не забрала мою лошадку. Сказала, что если я не верю, можно не верить. Вчера в зале она сказала, что мы не ошибка. А сегодня сказала говорить правду. Даже если правда плохая для неё.

Он повернулся к Элиане.

В его янтарных глазах было столько страха, что она едва выдержала.

— Я не буду называть её мамой, — сказал он.

Советница с цепью чуть заметно улыбнулась.

Каэль закрыл глаза.

Элиана только кивнула.

— Правильно, — прошептала она одними губами.

Но Риан снова повернулся к Совету.

— Потому что мама — это когда давно. А она… она недавно.

Лира всхлипнула и вдруг вышла к брату. Взяла его за руку.

— Она сидела у двери, — сказала девочка.

Риан кивнул, будто это было самое важное доказательство.

— Да. Она сидела у двери. И не входила, пока мы не разрешили.

Белобрысый советник нахмурился.

— Дети, вопрос был не об этом.

— А я об этом, — сказал Риан.

Голос у него дрожал, но он стоял.

— Она не плохая. Она наша.