Глава 35
Моя голова словно бы в дурмане. Не вижу дороги, перед глазами все расплывается. Иду по наитию. За Ламуном.
Крыльцо встречает нас холодным зябким ветром, кинувшимся в лицо, стоило только открыть входную дверь. Но я не успеваю прочувствовать промозглую погоду, потому что тут же ныряю в тепло автомобиля. На мне эффектная фетровая шляпа с широкими полями, которую я не спешу снимать даже в салоне- так создается ложное ощущение защищенности, закрытости от него…
— Куда мы едем? — спрашиваю, впиваясь в мрачно красивый пейзаж за окном. Старинный дом, замерший в суровой влажной тишине ранних сумерек, отдаляется, и мы теперь выезжаем на серпантин. В отличие от сына, отец предпочитает шикарную классику- под моей пятой точкой сейчас салон серебристого Роллс- Ройса.
— А куда ты хочешь? Ужин? Бокал вина с хорошим сыром? Надо отпраздновать нашу сделку… — лукаво улыбается он мне. В темноте авто на фоне стремительно вечереющей улицы его возраст сглаживается полутенями. И я вздрагиваю от того, как они все- таки похожи с Даниэлем. Только в его чертах даже во мраке столько жестокости. Это словно вживую посмотреть на портрет Дориана Грея Оскара Вайлда после прожитой им греховной жизни.
Я улыбаюсь в ответ.
— Оставляю выбор за Вами. Единственная просьба- хочется чего- то классического и ливанского. С классом. С шиком. Такого, куда едва ли поведёт свою спутницу глупый юнец. Хочется места мужчины с опытом и вкусом. Есть пару неплохих мест в Библосе… Конечный выбор оставляю за Вами…
Я манерно закидываю ногу на ногу, специально делая так, чтобы моя ляжка в чулках сейчас оголилась перед его носом.
Ламун царапает меня взглядом. Именно царапает, не скользит. Да мне все равно. Какая разница, как он смотрит, если в итоге так и так окажемся в горизонтальном положении…
Он хмыкает и дает указания водителю. А я, в свою очередь, хмыкаю про себя, потому что не ошибаюсь в его выборе. Я слишком хорошо знаю Ливан и знаю его мужчин… Молодец, Алена, не потеряла сноровку…
Через час мы сворачиваем с дороги налево, заезжая в один из самых старинных городов в мире. Минуем его набережную и углубляемся в витиеватые лабиринты улочек, где может проехать только бывалый. Ламун здесь свой- этот город под его контролем, ему нечего бояться. Когда останавливаемся у словно бы покрытого, как бронзой, временем ресторане Луканда, я мысленно ликую. Как же ты предсказуем, месье Ламун…
Автомобиль паркуется, а он внезапно протягивает мне медицинскую маску и надевает такую же сам.
— Здесь новая вспышка вируса или это конспирация от камер?
Он усмехается.
— Хотя первое тоже крайне актуально в силу моего почтенного возраста, речь все же скорее о втором…
— Хотите скрыть мое лицо, чтобы легче было замести следы убийства?
Снова его усмешка. Ламун поворачивается ко мне и поправляет выбившуюся прядь накрученных волос. Его глаза словно бы улыбаются, но они необыкновенно холодны.
— Мне не нужно заметать следы убийства, Алена. Убийством в Ливане нынче никого не удивишь… А вот лишних кривотолков о том, почему мы здесь вместе, хотелось бы избежать…
— Тогда зачем публичное место? Вы сами согласились…
— Я ведь джентльмен, Алена… Желание женщины для меня превыше всего…
Неужели? На языке так и крутилось спросить его про желания Малены, но я со всей силы прикусила язык, чтобы заткнуться… Терпи, Алена… Терпи…
— Здесь маску можно снять. В ресторане никого больше не будет кроме нас, — произносит он, когда мы оказываемся внутри обволакивающе теплого интерьера старинного ресторана.
Я удивленно-оценивающе наклоняю голову.
— Так в чем была идея конспирации, если мы не прячемся от официантов?
— Здесь наверху очаровательный бутик-отель. Неудобно было выселять постояльцев… Поэтому снаружи есть чужие. Внутри зала же сейчас только свои… Мясо и красное сухое? — спрашивает он, возвращаясь к ужину и бегло просматривая глазами меню.
— Рыбу и белое, — улыбаюсь в ответ, не удосуживаясь его даже открыть, — на берегу моря есть мясо — какой-то дурной тон… Белое, пожалуйста, мерло.
Ламун улыбается, снова одаривая меня оценивающим взглядом. Делает щедрый заказ, не удосуживаясь повторять позиции перед мельтешащим и заискивающим официантом, чья рука дрожит, когда он делает записи. Нам откупоривают покрытую белесой испариной охлажденную бутылку. Когда языка и неба касается терпко-фруктовая золотистая жидкость, я расслабляюсь, хоть и не стоило бы. Плевать. Все равно на кону слишком много, чтобы оглядываться назад и дрожать. Моя игра сейчас только ва-банк. Я поставила всё. К тому же на зеро…
— Сколько лет ты в регионе, Алёна? — спрашивает он, хитро и изучающе оглядывая меня.
— Достаточно, чтобы заскучать от него… Восток притягивает, влюбляет и… утомляет. Как настоящая страсть- рано или поздно неизбежно всё проходит и приходится столкнуться с разочарованием охлаждения.
— Справедливо и цинично… И что? Так просто возьмешь и уедешь? Состаришься в одиночестве?
Я улыбаюсь.
— Во-первых, в свете последних событий последнюю часть фразы в моем случае стоило бы произносить не с сожалением и скептицизмом, а с надеждой и предвкушением… Еще месяц назад меня приговорили подохнуть, как собаку, а сегодня… Сегодня с Вашей помощью я могу мечтать дожить до старости, если верить Вашим словам… Я ведь могу им верить?
— Можешь, — отвечает Ламун и откидывается на бордовом бархатном стуле. Смотрит внимательно.
— Снимешь шляпу?
— Нет, это часть образа.
— В помещении моветон находиться в головном уборе.
— Наша с Вами встреча- это уже моветон, давайте не будем лукавить…
— Как знаешь…
Мы какое-то время сидим, просто попивая вино и слушая пришедшего в зал саксофониста. Алкоголь растекается приятным теплом по конечностям. Здесь красиво и уютно. Мы были здесь пару раз с Али. Этот ресторан один из старейших в Ливане. Поэтому-то я и поняла, что Ламун выберет именно его. Для него Луканда- это суть его страны… Это его класс, его уровень.
Оглядываюсь по сторонам. Десятки фотографий всех мастей и форм с лицами знаменитостей, посетивших это место. Все они приезжали сюда отдыхать, работать в красивой атмосфере или просто со вкусом проводить время, а я… Я приехала выживать. Всегда только выживать…
— Почему ты покинула родину, Алёна? Почему начала этим заниматься? Почему стала продаваться мужчинам? — спрашивает он, галантно накладывая мне принесенные официантом салат и закуски. Его самого он пренебрежительно прогнал одним движением руки. Верный признак заинтересованности восточного мужчины. Это они так проявляют свои ухаживания, подсознательно. Видимо, для самовлюбленного деспота положить на тарелку девушке три помидоринки — верх заботы и настоящее одолжение, которое стоит ценить…
— Потому что не было другого выхода заработать деньги, а они были очень нужны, — говорю я правду.
Он пренебрежительно цыкает.
— Плутуешь… Все вы плутуете… Всегда есть выход… Не каждая пойдет расставлять ноги ради денег, Алёна. Ты выбрала этот путь, потому что в нем вся твоя суть. Все женщины делятся на две категории- плохих и хороших. Просто ты плохая, а деньги, спасение больных родителей, кошки, собаки, соседки или кто там у тебя- это всего лишь повод.
Я чувствую, как глоток вина идет не в то горло и изо всех сил держусь, чтобы не поперхнуться и не вылить остаток на него.
— А те, кому раздвигают ноги насильно? Кого делают продажными по принуждению, как те девушки, в плену у Удава. Кому этого самого выбора попросту не дают? Они тоже плохие?
Перед глазами вспышки красными пятнами- мои соплеменницы, вынужденные унижаться и заискивать перед гнусными арабами, бедные палестинки, чья честь была сорвана вместе с одеждой… Сколько таких несчастных девушек раскидано среди песков и оазисов этих красивых и жестоких краев. Да сколько вообще таких девушек страдает по всему миру? Нутро мужчин одинаково, пусть цвет кожи и разный…
Ламун пренебрежительно вскидывает бровь. Как же раздражает его гребанная манерность.
— Знаешь, Алёна, я удивлен, что мне приходится объяснять тебе элементарные вещи… Или ты просто играешь в дурочку… Знаешь, как формируется желание у мужчины? Он видит привлекательную женщину- но этого мало… Привлекательных много. Мужчины ежедневно общаются с десятками привлекательных женщин. Если бы вставал на каждую, то мы бы были скорее зверями, чем людьми. Ум, интеллект, остроумие, харизма- да, это все нужно и это все приятные приложения к женщине. Главное же- инстинкт. Гормоны… Гормоны самки. Мужчине достаточно посмотреть в глаза женщине лишь раз, достаточно просто пройти мимо и дать ему учуять свой природный запах- и всё… Он захочет её, начнет совершать нелепые глупости… Потому что в природе этой женщины, пусть она и изображает из себя хорошую, на самом деле заложена порочность. Вот она-то и влечет. Поверь мне, насилуют не всех. Насилуют лишь тех, кто на подсознании готов к спариванию.
После некоторой паузы он продолжил.
— Знаешь, Алёна, а ведь в Библосе жила и умерла Джезебель, царица древнего мира, ставшая прообразом всех падших женщин… Ее жизнь была полна грязи и грехов, и закончила она, растерзанная собаками, но все равно- её помнят до сих пор… Ей посвящают песни и пишут о ней книги. В сухом остатке ее значение для этого мира оказалось важнее, чем если бы она была добропорядочной матроной. За плохих женщин, реальных или скрытных, Алёна… Вы делаете нашу жизнь ярче и красивее., — поднял он бокал.
Я чокнулась с ним, скрепя сердце. Злость разливалась по моему телу пульсирующей лавой.
— Скажи-ка мне честно, не жалеешь, что бросила моего сына?
Я пожала плечами.
— Чтобы кого-то бросать, надо кого-то заиметь. Ваш сын никогда не был моим, а я не была его. Так что всё, о чем я могу жалеть, так это о хорошем сексе, которого больше не будет.
Ламун снова протянул руку ко мне. Улыбнулся.
— Не была его, говоришь? А чьей была? Али Макдиси?
Я лишь пренебрежительно фыркнула.
— Я была ничьей, месье Ламун. В этом и есть прелесть моего положения. Я как кошка. Гуляю сама по себе…
— Только пока тебе что-то не очень получается гулять одной…
— Кошке тоже нужен человек, чтобы выжить. Но это не означает, что она видит хозяина в каждом, кто дает ей еду.
Он засмеялся. Звонко, заливисто, оголив идеально ровные, наверняка вставные, зубы.
— Ты нравишься мне всё больше, Алёна… Понимаю сына. И даже Али понимаю. Он трус, что не защитил свою женщину. Я бы попытался такую спасти.
— Повторяю, я не его женщина. Давайте закроем эту тему… Или Ваш интерес ко мне- это далеко не только желание отвадить от сына? Макдиси?
— Любой мечтал бы иметь компромат на самую богатую семейку региона. Я не исключение… А ты- ходячий компромат… Сколько всего ты могла видеть и слышать… Я бы заплатил…
— Я приобрела полезную черту, месье Ламун. Я не видела и не слышала… Так безопаснее… — и у меня дежа вю, потому что примерно такой же разговор затевал со мной и его сын… Давно, в логове Удава…
— А как же женщины, которых ваши люди насилуют, захватывая целые деревни и поселки, подконтрольные другим силам? Вы убиваете их мужчин, а женщины… Именно женщины становятся безвинными жертвами войны… Югославия, Конго, Сирия…
— Алёна, зачем ты развиваешь эту тему? Повторяю, она бессмысленна… Ты не вызовешь у меня ни чувства вины, ни чувства жалости. Виноваты их мужчины, которые не в состоянии защитить своих женщин… На этом всё. Они ничтожны и удел их ничтожен. И не стоит передо мной сейчас изображать ратующую за их честь и достоинство святошу. Ты про другое- и в этом твоя ценность. Давай лучше поговорим о нас…
— О нас? — отпила я из бокала, — а есть мы?
— Смотря что ты вкладываешь в «мы»…
— Ничего, — продолжала я безапелляционно.
— Мой сын должен поверить в то, что между нами что-то было… Это мое условие.
Я ждала, когда он заведет эту шарманку. Правда, пора. Рыба почти съедена, мы истратили уже больше половины отведенного им на ужин со мной времени, не иначе.
— Я всё- таки не могу понять, зачем Вам это? Я могу понять, зачем мне. Вы даете защиту от него мне по принципу естественной пищевой цепочки- Вы сильнее и влиятельнее сына, но Вам… Он ведь Вас еще больше возненавидит… Или поступит так, как поступили Вы в свое время… Со своим отцом…
Ламун улыбнулся и поставил бокал на стол.
— Он и так ненавидит меня, Алёна. Куда уж больше… Но это не отменяет факта того, что он мой сын и унаследует мою власть… Власть в общине. Он простит твою измену с кем угодно, уже ведь простил всё твое прошлое… Но со мной не простит… Я точно знаю. А убийство? Нет, не думаю, что он на это способен… Поверь, если бы мог, уже бы убил… Намного раньше…
Я смотрела на него и пыталась понять, каковы границы и пределы его цинизма и жестокости, есть ли в этом человеке хоть капля жалости к людям, которые по идее должны быть ему не безразличны.
— Так как Вы хотите, чтобы сын поверил в то, что между нами что-то было?
— Все очень просто… Хочешь правдоподобности- сделай правдой. Он ведь любит смотреть… Пусть посмотрит… Наверху нас ждет комната. Поднимемся, сделаем дело и ты свободна. Я дам тебе самолет до родины и новый паспорт. Помогу с переводом денег на новое имя и новый счет. Вот, смотри…
Ламун положил передо мной новые документы.
Подошел официант, сменил приборы и посуду. Принесли щербет и чай на десерт.
Я даже не открываю паспорт, потому что знаю, что он не врет. Просто забираю его со стола и кладу в сумку.
— А у Вас встанет по заказу? — не удерживаюсь от сарказма.
Но сарказм получаю и в ответ.
— Сейчас ты скорее пнула себя, чем меня… Думаешь, на тебя не встанет?
Я лишь улыбаюсь на его выпад. Поднимаюсь из-за стола, беру сумочку… Он понимает мой намек. Небрежно кидает на стол несколько долларовых купюр. Проходит вперед.
Я следую за ним… К пустоте… К неизбежности… К свободе…