Глава 9.2

Судьба ставит нас на колени, толкает в бездну, взводит курок и бьет прямо в сердце. Выявляет новые грани, обтесывает в особой, оригинальной манере.

Оставьте иллюзии, роли давно предопределены, марионетки направлены заботливой рукой.

Наверное, в жизни каждого человека случается переломный момент. Мы используем данное словосочетание с набивающей оскомину частотой. Любое относительно значимое решение по умолчанию переводим в разряд «переломных». Всякий раз — жребий брошен. На повестке дня — перейти Рубикон.

Однако по-настоящему важный миг уникален и неповторим. Эксклюзивен и тернист, мясницким тесаком разделывает путь на четкие «до» и «после». Заставляет померкнуть или вспыхнуть ярче.

Превозмогая тягучую боль во всем теле, делаю усилие снова и снова. Поднимаюсь с постели, кутаюсь в простыню, обматываюсь понадежнее, выскальзываю из комнаты. Босыми ногами по ледяному полу, через лабиринты коридоров и лестниц… туда. В центр сверкающего бального зала, в обитель смертных грехов, где кристально-золотой вихрь лучистого света расколол меня на фрагменты.

Колючие образы впиваются в саднящую кожу. Дыхание учащается, зрачки расширены. Я чувствую тишину.

…- Пожалуйста! — стон разочарования.

Выгибаю спину, жмусь плотнее, желаю ощутить его член в полной мере.

— Нет так быстро, meine Kleine, — фон Вейганд удерживает мои бедра от новых движений.

— Прошу, не останавливайся, — хрипло, с придыханием.

— Как именно ты хочешь? — влажные поцелуи расцветают на пылающей коже…

Подхожу к зеркалу, избавляюсь от простыни, ступаю ближе, рассматриваю себя внимательно.

… - Умоляю, глубже, — извиваюсь змеей.

Жестокий господин рушит запреты, срывает последние покровы призрачной добродетели. Его руки не знают пощады, его губам чужда милость.

— Скажи, — тянет за волосы.

— Твоя шлюха, твоя, твоя…

Мое тело — летопись порочных утех. Каждый синяк хранит воспоминание, каждый кровоподтек наделен постыдным смыслом. Следы темной любви, дьявольские отметины.

…Сплетаемся жарко, сливаемся в порочных позах, обращаем темные и светлые грани в токсичный красный.

— Хочу почувствовать твои губы на своем члене, — повелевает он.

И я подчиняюсь, повинуюсь пьянящему зову, первобытному, уничтожающему все на своем пути, срывающему маски…

Опускаюсь на пол, вытягиваюсь, запрещаю мириадам кристаллов кружить мою усталую голову, но они не слушают приказы.

Истина всегда рядом. В полутонах и полуулыбках. В обрывках недосказанных фраз и скрытых мыслей. В компрометирующих поступках, неосторожных действиях, интуитивных ощущениях.

Безумно произнести вслух, однако мне кажется, что нас действительно двое. Как и сказал фон Вейганд. Нас всегда будет двое. Даже если запереть в этом зале сотни, тысячи, нет, миллионы других людей.

Он хотел, чтобы я хорошо и отчетливо помнила символическое жертвоприношение, свершенное в ослепительном свете многоярусных люстр. Наш алтарь — бальный зал, роскошные декорации богатства и могущества. Орудие — его твердая плоть, раздирающая на части.

Мы заперты друг в друге, спаяны воедино, скованны одной цепью. Удивительно близко, ужасающе далеко, но все же неразрывно.

И теперь мне открывается то, чего по-настоящему следует бояться, и слезы струятся по раскрасневшимся щекам.

Не сбежать, не исчезнуть, не скрыться. Он скорее убьет, чем позволит уйти. Запрет под замком, бросит в каменный мешок, доведет до черты. Не отпустит никогда.

— Н-и-к-о-г-д-а… — выдыхаю в пустоту.

Лицо фон Вейганда отражается в ледяном кристально-золотом сверкании. Его смех звенит в ушах, пальцы чертят неведомые узоры, будят затаившуюся страсть.

Это не только пугает, это возбуждает чертовски неправильным, уголовно наказуемым образом.

Опасность притягивает выбросом адреналина, магнетической силой и властью непознанного. На острие стального лезвия, ступая по самому краю, истекая кровью, на последнем издыхании, я чувствую себя живой.

— Не сдамся и не сломаюсь, — шепчу и продолжаю плакать.

Хотя моей душе становится спокойнее, ведь где-то далеко в бескрайней пустыне падает снег. Отпускает грехи, очищает и прощает. Значит, все будет хорошо.