Глава 4.3

В салоне авто прохладно и пахнет приятным освежителем. Лайм, наверное.

Дождь барабанит по тонированным стеклам. Крупные капли прозрачными кляксами растекаются на темной поверхности.

Глубоко вдохни, постарайся расслабиться.

Хочется мохито и немножко тепла.

Разъярённые вспышки молний ослепляют сквозь закрытые глаза. Раскат грома заставляет нервно повести плечами.

— Включите радио, пожалуйста.

Водитель оперативно исполняет мое пожелание.

Пространство наполняет тяжелый рок. Немецкий. Приятно…

Я помню эту композицию. Она вызывает яркие моменты в памяти. Мои пальцы крепче сжимают миниатюрный, даже для клатча, черный клатч.

…Руки привязаны к спинке кровати. Горячие сухие пальцы чертят замысловатые узоры на покрывшейся мурашками коже. Комната вспыхивает красным, когда раздается первый удар. Кричу. Срываю голос до хрипа. Ремень вспарывает мою задницу до крови под немецкий рок…

Вообще, есть, что вспомнить.

…Мои руки зажаты его рукой над головой, раскаленный член вбивается внутрь, исторгая крик боли. Давлюсь слезами в попытке исполнить первый минет. Фон Вейганд трахает меня на территории цеха, когда нас в любой момент могут застать. Привязывает меня, учит новым позам и раскладывает так, как пожелает. Наш Новый Год, когда мы оказываемся на столе…

Он надел на меня «ошейник», называл своей «малышкой» или «шлюхой» в зависимости от настроения. Мог ограничиться хриплым «моя». Моя собственность. Никто не имеет права прикоснуться. Его возбуждает боль и страдания, слезы и синяки, которые он оставляет. Знаки вроде клейма.

Слабо похоже на романтические сопли в розовом сиропе. Да?

Я с трудом смогла вычеркнуть его из своей жизни, забыть и вытравить. Я не была уверена, что меня волнует больше: невинность запретных мест или собственное ментальное здоровье. Он слишком легко подчинял мою волю, ломал, проникал под кожу, въедался кислотой в самое сердце.

Но разве есть выход?

Авто мягко тормозит.

Ваш выход, моя прелесть.

Ладно…

Объективно признаю: секретарша у фон Вейганда зачетная — длиннющие ноги, грудь необъятного размера, роскошные светлые волосы. Натуральная красота модельного роста. Сосет старательно. Хм, нужна ли ему я? Он властен иметь любую.

Офис производил приятное впечатление, но от кабинета руководителя захватывало дух. Я бы могла остаться тут жить, потому что все соответствовало моему вкусу. Классический стиль переплетался с модерном, натуральные материалы сочетались с последними новинками техники.

Отодвигаю переживания подальше. Запираю страх на ключ. Выстраиваю защиту.

Но труды идут прахом, когда хозяин кабинета обращается ко мне:

— Meine Schlampe, выглядишь аппетитной.

Он сидит на столе, повернувшись чуть боком. Непринужденная поза мальчишки. Узел его галстука ослаблен, верхние пуговицы белоснежной рубашки расстегнуты, так что можно увидеть поросшую волосами грудь. Когда-то я засыпала на этой самой груди, терлась щекой и…

Сцена из другой жизни. Могу ли я ему доверять сейчас? Могу ли доверять после всего происшедшего?

Замечаю открытую бутылку виски, а рядом ведерко со льдом и стакан.

— Подойди ближе. Я хочу тебя рассмотреть.

Трудно привыкнуть к звучанию его голоса по-русски. Он парализует волю окончательно. Проникает глубже, скользит черным шелком по гусиной коже.

— Прошлая неделя выдалась тяжелой, эта — не лучше. Я не в духе… так правильно сказать?

— Да, — киваю. — Так правильно.

— Спасибо, мой русский отвратительно звучит.

Ложь. У него нет акцента. Произношение идеальное.

— Присядь, — распоряжается он, берет стакан, отправляет туда несколько кубиков льда, щедро сдабривает виски, а после протягивает мне: — Пей.

Когда наши пальцы соприкасаются на прохладной поверхности стакана, я вздрагиваю, а фон Вейганд смеется, продолжая оценивать меня взглядом.

— Успокойся и выпей.

Делаю глоток, обжигаю горло эликсиром беззаботности.

— Теперь рассказывай, — велит он.

Медлю, затрудняюсь начать.

— Тебе нужна помощь. Ты накрасилась как шлюха, одела свое лучшее платье и любимые туфли, подобрала сумочку и духи, — он наклоняется чуть ниже, делает глубокий вдох и слегка морщится. — Духи мне не нравятся, все остальное хорошо.

— Чем плохи духи? — натянуто улыбаюсь.

Он не удостаивает ответом. Его взгляд опускается ниже, к моей скромной, но выгодно оформленной груди. Настолько цепкий взгляд ощущается кожей.

Нервы сдают. Еще несколько глотков дабы урезонить пульс.

Фон Вейганд следит за каждым движением. Не хочу анализировать то, что читаю в его потемневших глазах.

Кабинет тонет в изящном полумраке. Лишь всполохи молний разрезают мрачную реальность.

Я допиваю виски до дна и начинаю говорить. Алкоголь развязывает язык. Мне становится легче с каждым словом. Алкоголь приносит облегчение и вселяет уверенность. Пусть ненадолго. В нашем мире все ненадолго.

Я говорю о том, как пропал Стас, как мне страшно, что я не могу ничего сделать, как потом ко мне заявился Вознесенский и требовал деньги, как мне плохо, и в каком я отчаянии, потому что нет у меня 500 штук, а отдавать надо, как мне страшно за себя и за свою семью, как никто не может и не хочет мне помочь. Множество различных «как».

Он наливает мне еще виски. Я стараюсь подумать. Делаю еще несколько глотков. Меня ободряют слабые всполохи надежды.

— Продолжаем игру. Ты желаешь пятьсот тысяч в качестве приза, — наконец говорит фон Вейганд.

Его губы складываются в искаженное подобие улыбки. Виноват либо алкоголь, либо моя буйная фантазия… но откуда такое чувство, будто этот знакомый и одновременно абсолютно чужой человек желает вгрызаться зубами в мою шею?

— Я постараюсь вернуть, — пожимаю плечами, делаю еще один глоток виски для смелости.

Он смеется, но в его глазах нет ни грамма веселья.

— Ты никогда не заработаешь столько.

Страх пытается разорвать оковы. Однако мне нечего терять. Я так думаю, я почти уверена, что это так.

— Я готова на все.

Меня не остановить.

— Я могу предложить только себя в качестве гарантии… или оплаты. Что ты еще хочешь услышать?

Пить больше нельзя, а то совсем отшибет мозги.

— Ты уверена, что стоишь этих денег? — вкрадчиво интересуется он.

Должно стать неприятно или стыдно. Однако я достаточно пьяна и не хочу заморачиваться, поэтому отвечаю спокойно:

— У тебя была возможность проверить.

Фон Вейганд прикладывается к бутылке. Пьет просто из горлышка, жадными глотками. Я малодушно добиваю остаток своей порции, приказываю страху заткнуться.

Раскатов грома не слышно, а молнии продолжают рассекать темноту, сгустившуюся надо мной.

Невольно съеживаюсь, когда фон Вейганд поднимается и подходит ко мне. Загоняет в ловушку: руки на подлокотниках кресла, а прямо по курсу взгляд острее стального лезвия ножа. Пальцы немеют от холода, я не чувствую, как дышу. Замираю, когда ледяная воронка закручивается внутри.

Слабая, но удивительно искренняя улыбка неожиданно расцветает на губах фон Вейганда:

— Тебе не понравится то, что я захочу с тобой делать. Ты меня совсем не знаешь. Согласием ты запираешь себя в одной клетке со зверем.

Он опускается на колени, его ладони мягко скользят по моим обнаженным ногам, от середины бедер до щиколотки проходит электрический разряд.

— Твой романтичный шеф-монтажник фон Вейганд остался в прошлом, не нужно искать его во мне. Не нужно иллюзий. Ich will deine Seele. (Я хочу твою душу) Ты будешь игрушкой, пока мне не надоест играть, — его ладони возвращаются обратно, поднимаются выше, приподнимая платье, и замирают. — Я решу твои проблемы, но взамен получу тебя всю. Моя маленькая, прошу хорошо подумать.

Глаза у него сумасшедшие. Это не пафосная речь рисованного злодея. Он really mean it.(действительно это имеет в виду) Он способен подчинить и сломать. Реально.

Я любила его и желала. Вот и сейчас… мои трусики увлажняются от одного взгляда. С другой стороны такого «его» я действительно не знала. Однако выбора нет. Из двух зол выбирай меньшее… или то, которое тебе ближе, роднее, относительно знакомо и заставляет трусики прилипать к потолку.

Гордо расправляю плечи. Облизываю пересохшие губы.

— Мне нужны деньги. Я готова на все.

Его ладони поднимаются немного выше, а пальцы резко и больно впиваются в бедра, заставляют тихо вскрикнуть. Привыкай к синякам.

— Пути назад не будет. Да? — уточняет он.

— Да.

Он оставляет мои ноги в покое и поднимается, медленно обходит кресло и становится сзади. Чувствую его дыхание и понимаю, что он нюхает мои волосы. Ведет себя будто заправский маньяк. Каждое его действие пугает до жути, подталкивает к нервному срыву.

— Schön… хорошо, — пропускает пряди между пальцами: — Снимай бюстгальтер.

— Что? — слегка удивляюсь.

— Делай, — с нажимом повторяет он.

Мгновение соображаю, а после приспускаю платье, расстегиваю замочек, избавляюсь от лифчика и шикарной груди, неотвратимо трезвею. Мучительно жажду наркоза. Крохотный глоточек наркоза.

— Платье не снимай, — сообщает фон Вейганд.

— На счет денег… когда я смогу их получить? Завтра крайний срок и…

Он дергает за волосы настолько сильно, что приходится заткнуться, но чем больше я нервничаю, тем больше говорю, поэтому:

— Прости, я волнуюсь, вдруг он начнет приставать к моей семьей… и еще ты сказал, что все мои проблемы решишь, но мы не обсудили…

— Закрой рот, — настоятельно советует фон Вейганд, а новый рывок заставляет подскочить с диким воплем. — Мы всё обсудили.

По спине пробегает неприятный холодок предвкушения.

— Иди к столу… подними платье… выше…

Дальнейшие распоряжения выполняю молча и старательно. Не хочется злить его перед ответственным моментом. Я не самоубийца. Алкогольная анестезия выветривается окончательно, а бутылка виски совсем рядом, манит прикоснуться, но я не решаюсь ни взять ее сама, ни попросить.

— Наклонись.

Слегка нагибаюсь, опираюсь ладонями о гладкую поверхность. Стараюсь выровнять дыхание.

— Ниже, животом на стол.

«Соберись, тряпка», — ободряет внутренний голос.

Но мне уже предельно ясно: на трезвую не смогу. Правда. Искушение велико. Спрашивать совсем тупо, поэтому своевольно беру бутылку и начинаю жадно пить. Виски обжигает горло, согревает свернутые в тугой комок внутренности, заставляет замерзшую кровь бурлить в жилах. Да, да, еще, пожалуйста… только бы не отпустило.

Фон Вейганд вырывает спасение из рук прежде, чем план исполнен. Комната дрогнула перед глазами, но этого ничтожно мало для желанного «ужраться в хлам».

Он говорит по-немецки, и сейчас я бы рада не понять ни слова. Истерично хихикаю, мне смешно и страшно в масштабах этого безумного момента. По губам стекает виски, успеваю облизнуться, а потом…

Вселенная взрывается болью.

Удар настолько силен, что перед глазами проносятся огненные кометы. Или очередная вспышка молнии?

Оседаю, машинально хватаюсь покрепче за отполированную до блеска столешницу, чтобы не упасть. Правая половина лица обращается в сплошной болевой сгусток, а рот наполняет чуть теплая соленая жидкость с привкусом металла.

Отступаю в сторону, с трудом балансирую на каблуках, понимаю: далеко не уйти. И смысл убегать? Куда и зачем? Мне больше не скрыться.

Щека внутри разбита или разорвана зубами… не знаю, как правильнее сказать… но чувство отвратительное.

Осторожно ощупываю языком то месиво.

— Хотела напиться? Облегчить страдания? Нет.

Он разбивает бутылку о стол.

Слепящий фейерверк осколков. Вздрагиваю, мечтаю стать невидимкой.

— Смотри, — велит он и подходит ближе.

Хватаюсь за ведерко со льдом, который успел изрядно подтаять, прикидываю, безопасно ли запустить этим ведерком в чертового ублюдка.

Тошнота подкатывает к горлу, пытаюсь проглотить ком вместе с очередной порцией крови. Замутненный пеленой боли взгляд фокусируется на Валленберге.

Впервые называю его «Валленберг». Наверное, просто потому что…

Господи!… Только, не надо…

Мои пальцы сжимают ведерко с надеждой, будто оно действительно способно защитить. Приглушенно вскрикиваю.

Валленберг лениво перебирает осколки бутылки, выбирает один покрупнее, переводит взгляд на меня и улыбается:

— В одной клетке со зверем.

Он буквально отдирает мою руку от ведерка, поворачивает ладонью вверх и…

Боль приходит не сразу… холод… онемение… вдруг становится настолько хреново, что ноги подкашиваются. Я кричу, пытаюсь освободиться, но он держит крепко. Он сжимает мою ладонь своею, сжимает до одури сильно, переплетая пальцы. Тело к телу, а между — кусок стекла. Ручейки крови оплетают узорами наши руки. Пульсация нарастает. Рваные края осколка погружаются в плоть когтями хищника.

Пожалуйста, прошу… не надо больше… столько крови вокруг.

Умоляю прекратить. Мне безразлично, что последует дальше. Лишь бы это прекратилось. Боль можно стерпеть, если обозначены границы. Однако страх парализует, ведь ты не больше знаешь, где начало и конец.

Кричу и рыдаю.

Просто прекрати. Пожалуйста…

— Ты сама этого хотела, — ему должно быть так же больно, как и мне, но этого не чувствуется.

— Нет… нет…

Перед глазами темнеет. Влажный запах с оттенком металла пропитывает легкие.

— Тебе понравится, — шепчет он и погружает мою руку в ведерко со льдом.

Холод приносит покой. Осколок извлечен. Не хочу смотреть на ладонь. Тихо скулю.

Валленберг становится сзади, сжимает обнаженную грудь. Изрезанная стеклом рука подбирается к моей шее, пока вторая поочередно выкручивает соски, заставляя извиваться от боли… и не только.

Внутри меня конченная мазохистка ловит кайф.

Сильный толчок. Больно ударяюсь животом. Пробую вырваться, но он сильнее. В процессе борьбы ведерко отправляется на пол, а кубики льда разлетаются по столешнице мириадами кровавых бриллиантов. Всполохи молний цвета бордо. Соленые дорожки проложены по разгоряченным щекам.

Отчаянно ерзаю, пытаюсь выползти из-под своего палача.

Он смеется, влажные пальцы скользят по моей шее.

Я распята. С губ срываются капли крови, нашей кровью разукрашена гладкая деревянная поверхность. Глаза застилает багряная пелена, а в ушах звенит. Этот вязкий тошнотворный запах повсюду. Соль и металл на губах. Тяжелое дыхание зверя дразнит болезненно-чувствительную кожу.

— Willst du Hoffnung? Ich habe nicht… für dich, (Хочешь надежды? У меня ее нет… для тебя) — рычит он.

Фон Вейганд отстраняется, чтобы расстегнуть брюки. Удобный момент вырваться… но я ничего не делаю. Я боюсь не выйти живой из этого кабинета.

Холодею под жаром его огромного члена. Мне кажется, раньше он был поменьше или просто страх сказался… боюсь представить, как ЭТО войдет ТУДА. Машинально дергаюсь и закрываю глаза.

Давай уже…

Гребаный эстет. Он не торопится. Он задирает мое платье до груди, окровавленные пальцы исследуют позвоночник, едва касаясь кожи.

Мгновение…

Вторая рука срывает напряженный выдох. Он знает, куда и как нажать. Все мои кнопки, как мне нравится. Проходит совсем немного времени, и я не могу сдерживать стоны. Бедра порочно движутся в такт неторопливым ласкам. Если так пахнет страх — кровью, спиртом, пряностями — то мое желание пахнет страхом.

— Хорошо, meine Schlampe? — ироничный смех подталкивает на край.

Как же хочется быть сильнее… хоть в чем-то… хочется разбить его ухмыляющееся лицо… заставить страдать…

— А тебе хорошо? Или мало крови? Ударь меня еще раз! Ну, сделай, как тебе нравится, ублюдок!

Он сжимает мои бедра, член упирается плотнее. Замираю от страха. Жду и постепенно понимаю: боли нет, не будет… ее просто не может быть.

Низ живота сводит судорогой, а по телу разливаются волны тепла, одна сильнее другой. Меня подбрасывает вверх удивительное чувство. Задыхаясь, понимаю, что кончила. Я кончила просто потому, что он вошел в правильное место.

— Твой зад оставим на десерт, — обещает фон Вейганд, слизывая кровь с моих губ.

Судороги не отпускают, мелкая дрожь по телу и мало воздуха.

— Скажи, кто ты.

Его руки стискивают грудь, и я снова кричу… и продолжаю кончать, или что это такое, я не отдаю отчета. Мне плевать на боль в руке, плевать на кровь во рту. Я хочу еще, хочу, чтобы он не останавливался, двигался, проникал глубже. Я хочу, чтобы он никогда меня не отпускал.

— Deine Schlampe…

— Громче, — требует он, властно сплетая в одно наши кровоточащие ладони.

Похоже на один бесконечный оргазм. Я не знаю, возможно ли это, я обещаю подумать позже, когда смогу думать.

Желание, кипящее и тягучее, разливается по венам. Наверное, так чувствуют себя наркоманы, вкалывая героин. Убеждают, будто это нормально, объясняют с научной точки зрения.

Он целует меня, его язык пробует на вкус распоротую изнутри щеку, мягко касается нёба. Щемящая нежность идет в разрез с той первобытной силой, которая ощущается в каждом его толчке.

Кричу, но уже не от боли. Окровавленные пальцы сжимаются крепче, спаянные воедино под стать разгоряченным телам. Несколько движений, глубоких, жестких и сильных. Неутолимая жажда в самой глубине. Темнота раскалывает привычный мир на тысячи окровавленных осколков, прогуливается плетью по взмокшей коже.

Не могу дышать… Чаще и сильнее. Заставь меня умолять. Глубже и жестче. До утробного хрипа, синяков и прекрасной маленькой смерти.

Отключаюсь, чувствуя, как его сперма ударяет мощной струей.