Глава 8.1

Жил на свете один мудрец, так вот он говорил — все проходит.

Нет, не так. Давайте заново.

Жил на свете один врач, так вот он говорил — все лгут.

Ежедневно, о разных вещах и по абсолютно разным причинам.

Лгут во благо или, желая выпендриться, дабы оградить близких или произвести хорошее впечатление на посторонних, забавы ради, а подчас руководствуясь серьезными намерениями.

Лгут о счастливом браке и талантливых детях, о любимой работе и закадычных друзьях, о выходе из кризиса и повышении ВВП.

Лгут за чашкой ароматного кофе или в битком заполненном метро, перед лицом начальства или позади случайных знакомых, с экранов телевизоров или на высоких трибунах.

Лгут инстинктивно или с тонким расчетом, сочиняя на ходу или продумывая план до мельчайших подробностей, вдохновенно воплощая запредельные мечты или виртуозно совершенствуя правду, вовсе не краснея, широко распахнув глаза, или робко запинаясь, виновато разводя руками.

Лгут бывшим одноклассникам и нынешним любовникам, инспекторам из налоговой и продавцам апельсинов на рынке, университетским профессорам и свободным дворникам.

Лгут о любови до гроба и несокрушимом доверии, о том, как прекрасно сознают немилосердную тяжесть груза чужих проблем, и готовы оказать посильную поддержку в трудную минуту, о невероятной эффективности виски-обертывания в борьбе против целлюлита и супер-креме, сжигающем жир на коленных чашечках.

Лгут самим себе, будто можно понять и простить, исправить фатальные ошибки, начать с чистого листа и не оборачиваться назад, теряясь в мрачных лабиринтах прошлого.

А, впрочем, не получится изменить закономерный порядок вещей.

Когда начнем говорить лишь правду, наступит кромешный ад.

Что покоится глубоко внутри, покоится там не просто так.

What lies beneath, lies there for a reason.

Что сокрыто под блеском фальшивых улыбок и лаской льстивых слов, под напыщенным великолепием радостных масок и напускной праведностью благородных поступков. Что прячется в пугающей пропасти ледяного взгляда, в сосущей бездне мятежного сердца, в кошмарных порождениях истерзанного разума.

У каждого из нас есть секреты.

Тайны, которые ни в коем случае нельзя открывать.

Не рядовой треп и пустое хвастовство, ни приторно-сладкие рассказы, воспевающие собственную состоятельность, даже не поддельная декларация о доходах.

Слишком личное, слишком опасное, по-настоящему важное.

Такое, о чем не поведают на первой полосе утренней газеты и не отправят сплетнями порхать на окраину города. Кислота, разъедающая идеальный портрет. Остро заточенное лезвие, вспарывающее полотно иллюзорной реальности.

То, что может убить.

То, что может сломать.

То, до чего рано или поздно доберется карающая длань мстительной Фортуны.

И горе вам, если окажетесь между человеком и…

What lies beneath.

Тем, что скрывает его ложь.

***

— Вы подозрительно спокойны и довольны жизнью, — Андрей поджимает губы и сурово хмурится.

Явно намеревается испортить настроение постной миной.

— Сдадим меня в лабораторию на анализ? — предлагаю веселым тоном, кружусь перед зеркалом и придирчиво рассматриваю гипотетическую обновку в виде юбилейного тысячного платья.

Очередной магазин очередного торгового центра, очередные милые консультанты с улыбками под тысячу ватт, очередной обширный выбор товаров и услуг.

Богатство ужасно напрягает — купить десять сумок тут или там, а может сразу приобрести двадцать, а потом выбрать туфли для каждой из них. Не забыть о шарфиках и перчатках, шляпках и жакетах, юбках и кофтах. Плюс забежать в ювелирный за побрякушками в тон. Никаких ограничений, полный безлимит, шоппингуй, не жалея кошелька своего… ну, или чужого кошелька.

Короче, тоска зеленая.

Dolce, Gabbana, Armani, Versace, Gucci, Fiorucci, Fendi, Ferre…

Не вы*бываюсь, просто песня молодости вспомнилась. Именно под сей заводной клубный мотив мы рвали школьный танцпол, отмечая долгожданный выброс во взрослую жизнь.

Gaultier, Dior, Givenchy, Cartier, Chanel, Trussardi…

Ниху*вая считалочка. Признаюсь, не думала, что придет черед лично познакомиться с такими известными ребятами.

Kenzo, Rolex, Guerlain, Chloe, Prada, Lanvin…

Выдыхаю с чувством выполненного долга. Глаза боятся, а рот делает.

Как-то это пошло сейчас прозвучало, да?

— В первый день устроили жуткую истерику, требовали выпустить на свободу, провести экскурсию по местным достопримечательностям и сфотографировать вас возле красной телефонной будки, — монотонно систематизирует факты сутенер-зануда, отчаянно пробует разгадать коварный замысел: — Почему сейчас рады покупкам в сопровождении охраны?

— Keep calm, Андрей, (Сохраняйте спокойствие, Андрей,) — пожимаю плечами, придаю лицу невинное выражение и обезоруживающе заявляю: — Это же Лондон. Умиротворяет.

Еще несколько грациозных поворотов у зеркала. Распускаю пучок-луковку на макушке, позволяю волосам струиться по плечам.

— Так лучше? — репетирую томный взор роковой женщины, любуюсь соблазнительным отражением. — Вроде гармонично.

— Естественно, — сутенер не отступается от разоблачительных целей. — Пытаетесь усыпить бдительность мнимой покорностью.

Медленно оборачиваюсь, совершаю несколько шагов, старательно имитирую модельную походку, замираю в непосредственной близости от подопытного.

— Бдите, голубчик, — заботливо поправляю ему галстук. — Бдите на здоровье, я не стану портить показатель вашей успеваемости.

— Трудно поверить, когда у вас такой взгляд, — мрачно бросает он.

— Какой? — хлопаю кукольными (спасибо, тушь!) ресницами: — Как у мужа, припершегося к обманутой жене с букетом цветов? Или как у спортсмена, проколовшегося на допинге? А, может, как у лорда Мортона в зарплатный день?

От упоминания о прошлом работодателе лицо Андрея сводит судорогой.

— Прекратите, — цедит сквозь зубы.

— Ладно, — снисходительно соглашаюсь. — Предлагаю забыть прошлые обиды и выяснения отношений. Вы попили моей крови, я помотала ваши нервы. Считай, квиты. Поэтому настроимся на лучшее и заведем крепкую дружбу.

— Да, вы правы, — сутенер выдерживает паузу и с расстановкой продолжает: — Как у лорда Мортона в зарплатный день.

— Ох, я крута, — не сдерживаю эмоций. — Спасибо.

— Ваш подарок настораживает больше, чем все предшествующие выходки вместе взятые.

— Обычный золотой слиток, жалкие десять грамм из автомата в молле, — равнодушно отмахиваюсь. — Почти от чистого сердца. Поэтому вряд ли надо акцентировать, что будь на кону мои личные финансы, я бы и на брелок не потратилась…

— Какую глупость вы задумали? — не сдается упрямец.

Видит насквозь, а доказать вину не способен. Подопечная тише воды, ниже травы.

— Ужасный поступок, — цокаю языком, картинно заламываю руки, наигранно пафосным тоном заявляю: — Отдать штуку фунтов за вон ту сумку, разве не преступление? А платье придется оставить. Воротничок жутко полнит мои ключицы.

Лоб сутенера-зануды покрывается испариной, губы кривятся в нервной усмешке. У него нюх как у овчарки на таможне. Вот только мало предчувствовать, на порядок важнее аргументировать подозрения.

— В первый день вас было не угомонить, а потом резкая смена настроения, и вы спокойны целую неделю, — неодобрительно щурится. — Что изменилось?

— Я пересмотрела приоритеты, повзрослела и стала более серьезной, — печально вздыхаю. — Теперь очень раскаиваюсь в прежней горячности.

Всем своим видом Андрей ясно демонстрирует — скорее Солнце начнет вращаться вокруг Земли, чем я стану совершать взвешенные поступки.

— Да, мне все еще хочется прогуляться по Вестминстерскому Аббатству, крутануться на Лондонском Глазике, потусить в гостеприимном Тауэре и сфоткаться на фоне красной телефонной будки, ведь без такой фотки фиг докажешь, что был в Англии… но раз нельзя, то нельзя. Опасность, враги не дремлют, любая мелочь может привести к непоправимым последствиям, поэтому я согласна действовать по плану. Шоппинг в компании армии охранников — прекрасное развлечение. Намного лучше круглосуточного заключения в отеле. А на достопримечательности наглядимся из окна, почему нет?

— Естественно, — фыркает сутенер. — Но вы не из тех, кто принимает логически обдуманные решения.

Ну, прямо капитан очевидность.

— Наверное, я сама виновата, усугубила ваше недоверие к людям, — кладу ладони ему на плечи, устанавливаю зрительный контакт и держу речь в манере распространителей религиозной литературы: — В жизни вы видели столько горя, предательства и жестокости, что в каждом хорошем поступке невольно усматриваете подвох. Однако это неправильно. Откройте сердце истине, позвольте светлым эмоциям направить вас по верному пути.

Мягко обнимаю Андрея, окончательно дезориентирую и сбиваю с толка.

Бедняга, кабы знал, что я творю, мигом слег бы с инфарктом.

Ибо регулярно нарушаю свод жестких правил. Причем без сопровождения, с минимальной маскировкой, даже в самую ненастную погоду, в местах повышенного скопления туристов.

Говорят, беременных женщин тянет намазать селедку ванильным мороженым или полить соленый огурец горячим шоколадом.

Меня же тянуло на свободу, экстрим и поиски новой дозы адреналина.

То ли необычные пищевые сочетания приелись за двадцать с приличным хвостиком лет, поэтому-то и покрутило в другом направлении. То ли в теперешнем положении все мании резко обострились, и обычные таблетки перестали помогать.

Любимый бойфренд не выпускает на прогулку без телохранителей? Запрещает слоняться по действительно любопытным местам, дабы оградить от неприятностей?

Безвыходных положений не бывает, бывает бедная фантазия. Если не удается выйти через парадный, то всегда останется запасной.

Исторический памятник, который хотим осмотреть + магазин одежды поблизости + выезд за покупками + очаровать консультантов = профит (около трех часов свободного времени).

Детальнее?

Я внимательно изучала карту, отыскивала пункт назначения и под прикрытием шоппинга выезжала за пределы отеля, далее выбирала кучу тряпья, шла в примерочную, доставала пачку хрустящих купюр и говорила продавцу:

— I need your clothes, your boots and your motorcycle. (Мне нужны твоя одежда, ботинки и мотоцикл).

Тьфу, не та фраза.

— I'm gonna make you an offer you can't refuse. (Я сделаю тебе предложение, от которого не сможешь отказаться.)

Как показала практика, наличные творят чудеса.

Консультанты создавали видимость примерки, пока я летящей походкой удалялась в гущу событий. Фотками не разжилась, на Глазике не покаталась, зато всеми остальными аттракционами насладилась в избытке. Вездесущие fish&chips*, раритетно дорогие кэбы, местами туман, местами дождь, старинные постройки зажаты стеклянными и не очень стеклянными небоскребами, караул все так же сменяется у Букингемского дворца, полиция разъезжает верхом на симпатичных лошадках, а я в солнцезащитных очках на пол лица познаю мир, ранее доступный лишь дистанционно.

* обжаренная во фритюре рыба — обычно треска — и картофель (продается повсюду на улицах Лондона) (прим. авт.)

Для поддержания легенды периодически терзаю Андрея демонстрацией нарядов или выбираю случайную жертву из числа охраны, задаваю миллион дурацких вопросов, приводя в бешенство диалогом из разряда «докопаться до истины»:

— Do I look fat? (Я выгляжу толстой?) — смотри в глаза, не смей жульничать.

— No, (Нет,) — парень пятиться назад, почуяв неладное.

— You’ve lied. You’ve answered too fast, (Ты солгал, ты ответил слишком быстро,) — подвожу печальный итог.

— No! (Нет!) — искреннее возмущение.

— Tell me the truth, (Скажи правду,) — настоятельный совет.

— It was the truth, (Это была правда,) — звучит разумно.

— You think I am fat, (Думаешь, я толстая,) — но не ту напал.

— No, I don’t think you are fat, (Нет, я не думаю, что вы толстая,) — жалобно уверяет качок.

— But you say so, (Но ты так говоришь,) — попробуй доказать обратное.

— I have never said about it, (Я никогда не говорил об этом,) — тщетно озирается по сторонам в поисках спасения.

— You always lie, right? Let’s try again. Do I look fat? (Ты всегда врешь, верно? Давай попробуем снова. Я выгляжу толстой?) — угрожающе сдвигаю брови, сверлю мрачным взором.

— No, you don’t look fat, (Нет, вы не выглядите толстой,) — осторожно произносит после продолжительных раздумий.

— You’ve lied again, (Опять солгал,) — лови нежданчик.

— Why? (Почему?) — праведное удивление.

— This time you’ve answered too late, (На сей раз ты ответил слишком поздно,) — пожимаю плечами.

Надо ли говорить, что Андрей и Ко были несказанно рады, когда подследственная часами не покидала примерочную, издеваясь над консультантами? И уж точно вряд ли могли подозревать ее в жуткой наглости вроде побега в городские джунгли.

Вероятно, мне стоило быть более рассудительной, подумать о безопасности ребенка и том, что лорд-псих совсем не прочь пополнить запасы выигрышных карт.

Но рассудительность — линия, проходящая параллельно моему характеру. А, впрочем, скоро это проявилось особенно наглядно.

***

Вооружившись вожделенной сумочкой, я направилась в ювелирный. Сутенер отлучился по своим грязным делам, охранники организованной толпой растеклись по периметру, ни на миг не выпуская объект в поля зрения. После случая в Дубае у нас произошла оперативная смена кадров и ужесточение рабочих критериев, что поначалу изрядно раздражало, а по концу, когда мне пришла светлая мысль подкупать продавцов, не вызывало особых эмоций.

— Baroness, it is a pleasure to meet you, (Баронесса, приятно встретить вас,) — идеальное произношение, что не редкость для коренных жителей.

Фокусирую взгляд, улыбаюсь, возвращаю учтивое приветствие.

Какая неожиданность, леди Блэквелл.

Ухоженный вид статной дамы претерпел значительные изменения. С красавицы порядком стерлась позолота. Огонь в глазах померк, четче обозначились морщины, щеки заметно впали, не накрашенные губы слились в одну тонкую практически бесцветную линию. Но удивляет другое — стойкий перегар, запах родного города, столь часто пропитывающий утреннюю маршрутку и шлейфом льющийся из каждого встречного генделя.

Пока обмениваемся стандартными репликами о погоде и местных новостях, продолжаю гадать о причинах плачевного состояния старой знакомой.

— Do you remember that I’ve invited you to my place? (Помните, я приглашала вас в гости?) — леди Блэквелл доверительно склоняется ко мне.

— Yes, it was very kind of you, (Да, очень любезно с вашей стороны,) — очень стараюсь не отпрянуть от ее алкогольного парфюма.

— Will you have a chance to come? (У вас получится прийти?)

Ох, сомневаюсь.

— I don’t think it is a nice idea… (Не думаю, что это хорошая идея,) — начинаю мямлить в типичной извиняющейся манере.

— You are worried because of Guy. (Волнуетесь на счет Гая.)

Скорее на счет его чокнутого папаши.

— But he is out of the city, (Но он не в городе,) — флегматично произносит женщина. — I live alone now. Even without servants. I fired them yesterday. (Сейчас я живу одна. Даже без слуг. Уволила их вчера.)

Мне кажется или эффект обильных возлияний все еще держится? Взгляд пустой, а движения заторможены и неуклюжи.

— What happened? (Что случилось?) — действительно занятно. — I hope nothing serious. (Надеюсь, ничего серьезного.)

— It’ll take the whole day to tell, (Долго рассказывать,) — продолжает все тем же тоном, без выражения эмоций. — I’ll find the new anyway. (В любом случае, найду новых.)

— Lord Morton may help you. (Лорд Мортон может помочь вам.)

Брат обязан поддержать сестру в столь важном вопросе, однако судя по выражению лица Кэролайн, она явно придерживается иного мнения.

— I mean he may send his servants to help, (Я имею в виду, что он может отправить своих слуг помочь,) — поясняю доступнее.

— I’d better die than accept something from that man, (Я лучше умру, чем приму что-нибудь от того человека,) — гневно шипит леди Блэквелл, оживляясь и трезвея в мгновение ока.

Впрочем, буря быстро стихает. Женщина берет себя в руки, придает вымученной улыбке толику доброжелательности.

— I still have a driver, he can come to… where do you stay? (У меня все еще есть водитель, он может приехать… где вы остановились?) — произносит она. — I’d love to talk to you but not here. (Я бы с радостью поговорила с вами, но не здесь.)

Конечно, порог ювелирного магазина в гигантском торговом центре — не самое удачное место для интимных бесед.

— There is no need, (Нет необходимости,) — затрудняюсь с решением: — I have my own driver. (У меня есть собственный водитель.)

С одной стороны дама под газом и желает болтать, вполне способна поведать мрачные тайны аристократических семейств. С другой стороны — лорд-псих, которого менее всего мечтаю встретить.

— My address and phone number, (Моя адрес и номер телефона,) — протягивает карточку. — Please, call me in advance if you are going to come. (Прошу, позвоните заранее, если соберетесь прибыть.)

— I’ll try but I can’t promise, (Постараюсь, но не могу обещать,) — принимаю ценные данные, изучаю контакты.

Элитная многоэтажка. Скромно, зато со вкусом. Наверняка, рядом есть чудный бутик, где можно будет технично смыться.

— I’ll wait, (Буду ждать,) — кивает леди Блэквелл. — Thank you. (Благодарю.)

Не успеваю проанализировать ситуацию, потому как рядом возникает облегчившийся от тягот жестокого мира Андрей.

— О чем вы говорили? — плюет на прелюдии.

— Она пригласила меня на семейный ужин, лорд Мортон включен бесплатно, — радостно сообщаю почти правду.

— Он принципиально не посещает ее ужины, — сутенер прокалывается с откровенностью, однако спохватывается молниеносно: — Ваши шутки повторяются.

Фильтруй базар, мои каламбуры искрометны и уникальны.

— Где? — взираю на него с угрозой.

— Опять про лорда.

— Зарплатный день и семейный ужин — разные вещи, не придирайтесь к мелочам. Черт, сплошное разочарование, — закатываю глаза, удрученно качаю головой: — Придется отозвать согласие. Этих аристократов не поймешь, не желают видеть собственных родственников.

— Вы о чем? — неподдельное удивление во взоре.

— Почему бы ему не прийти к сестре? — развиваю тему. — К тому же, она проспиртована и явно нуждается в психологической поддержке.

— С чего вы взяли, что она его сестра? — хмыкает Андрей.

— Надеюсь, правильно перевела с английского обращение «тетушка».

Начинаю сомневаться в своих умственных способностях. Хотя давно пора.

— Гай просто зовет ее так, — следует разъяснение. — Естественно, она долго нянчилась с ним, но никакой кровной связи нет. Леди Мортон умерла при родах, практически сразу, а за мальчиком присматривали постоянно сменяющиеся кормилицы, гувернантки и Каро. У нее никогда не было своих детей, возможно, поэтому столь сильно прикипела к парню.

Точно, перед балом в Замке Руж он упоминал, что Кэролайн американка, еще и актриса. Кощунственно думать о родстве с Мортонами, ведь в обществе ее сперва удостоили звания обычной выскочки.

— О чем вы говорили на самом деле? — возобновляется допрос. — Я видел, она передала вам записку. Не надейтесь обмануть…

— Визитка, ничего криминального, — протягиваю ему карточку. — Я же сказала, пригласила на ужин.

Андрей придирчиво исследует улику, прячет в карман.

— Не намерены объясняться со мной, поведаете подробности господину Валленбергу лично.

— Почему, когда ты говоришь правду, никто не верит, а когда наврешь с три короба, люди счастливо ведутся? — возмущаюсь с оттенком риторичности, мастерски совершаю новый экспромт: — Рядовой бабский треп, ничтожно мало интересного, разве только… ваша подружка Каро выгнала всех слуг и собирается продать квартиру, вот поделилась адресом. Считаете, нам выгодна подобная инвестиция?

Сутенер-зануда не торопится отреагировать, задумчиво поглаживает карман, в котором надежно спрятал контактные данные леди Блэквелл, мнит себя умным и сообразительным.

Конечно, ему не стоит знать, что запомнить адрес не составляет труда, а вот трезвонить по номеру никто не собирался. Слишком рискованно использовать личный мобильный, можно одолжить у продажных копов… хм, то есть консультантов.

Но зачем лишние хлопоты?

No guts, no glory (Кишка тонка — слава далека). Устроим сюрприз.

***

Пока фон Вейганд курсировал между City of London и Canary Wharf, я размышляла, почему мы как бомжи живем в отстойной гостинице с видом на мутную Темзу. Почему не расположимся там, где полагается пребывать всем порядочным миллиардерам, в особняке на Kensington Palace Gardens или на худой конец в скромной элитной квартире вроде той, где поселилась леди Блэквелл.

Шучу.

Мысли были заняты гораздо более серьезными вещами. Время шло, живот рос не по дням, а по часам. Рос вместе с клубком лжи, в который превратилась моя жизнь. Миновал срок безопасного аборта, неотвратимо близился момент истины, а я понятие не имела, как именно порадую счастливыми известиями.

— Привет, я беременна.

Дебильно.

— Все произошло неожиданно. Понимаешь, я чисто случайно заметила, что месячных нет уже четыре… месяца.

Дебильно, зато честно.

— Твой дед сказал, будто ты против детей. Твоя жена пускала странные намеки. Слушай, ты же не собираешь убить нашего ребенка из-за абстрактных принципов? Кстати, каких? А то не представляю…

Полный отстой, даже для меня.

В общем, многократно репетировала нужные фразы, но дальше вычитки текста дело не заходило.

Фон Вейганд пропадал днями и ночами. То запирался в кабинете, куда вход жалким смертным строго воспрещен, то уезжал в далекие дали. Редкие эпизоды, в которых нам удавалось пересечься на съемочной площадке, не вдохновляли.

Романтичный шеф-монтажник был мрачен и молчалив. Больше обычного.

Поправка — гораздо больше обычного.

Ни единого слова не срывалось с плотно сжатых уст, а в черных глазах притаились опасные тени. Вроде прежний, но какой-то чужой, неизвестный, словно новая маска моего мужчины.

Охранники косили под мебель, Андрей перестал сладко улыбаться, старался лишний раз не раскрывать рот. Мне тоже приходилось мимикрировать, сдерживаться и не лезть на рожон.

Тайные вылазки по музеям развлекали, помогали справиться с волнением, клином вышибали клин. Однако ненадолго.

Обманчивая иллюзия свободы стремительно растворялась под напором суровой реальности. Ужас отнимал волю капля за каплей, заставлял ощущать себя бесправным животным, загнанным в капкан, стал неотъемлемой частью, въелся в плоть и кровь так, что не вытравишь.

Фон Вейганд не приходил в мою спальню — однозначный плюс.

Явно оформившийся живот несомненно натолкнул бы на подозрения. Сейчас одежда скрывает очевидное. Но как долго сумею протянуть?

Наши отношения замерли на стадии отчуждения — запишем в минус.

Несказанные фразы пожирают робко наметившееся тепло. Эхо незавершенных признаний лишает покоя. Отрывки несыгранных мелодий растворяются в лондонской сырости.

Становится только хуже, страшнее и… холоднее. Приближается зима, настоящая стужа, пробирающая до мелкой дрожи в каждом позвонке. Пронизывающий до костей ледяной ветер приходит, дабы отнять все, что у нас было.

Если было.

***

Уснула? Оглохла? Умерла? Обширное разнообразие опций.

Выстукивая чечетку под дверью леди Блэквелл, я готовилась потерять надежду во второй раз.

В первый раз потеря надежды обозначилась при встрече с консьержем.

«Вряд ли тебя ждут», — кисло протянул внутренний голос, мозг же пытался сгенерировать универсальную ложь.

Понятное дело, саму меня никто не ждал, а вот баронессу Бадовскую заранее включили в особый список. Виртуозное вранье не потребовалось.

Отставить чечетку. Грядут великие дела.

Щелчок замка, и скромную переводчицу пускают в чертоги аристократической обители.

— I didn’t expect you though I hope you will come, (Не ожидала вас, хотя надеялась, вы придете,) — медленно произносит леди Блэквелл.

Спутанные волосы небрежно собраны на бок так, что резко постаревшее лицо полностью открыто пристальному вниманию. Кожа выглядит пергаментной, тонкой и безжизненной, словно готова разойтись по швам от неосторожного прикосновения, а на лбу нервно бьется голубая жилка, запускает обратный отсчет. Бесцветные губы едва ворочаются:

— I am sorry for my looks, (Прошу прощения за мой вид,) — женщина плотнее запахивает легкий шелковый халат, подчеркивающий нездоровую худобу. — Come in. (Проходите.)

День удивительно солнечный, сквозь огромные окна в гостиную проникает лучистый свет, с благоговейным трепетом касается строгих очертаний классической деревянной мебели, отражается в зеркалах, задорными искрами рассыпается по чопорным бра и роскошной люстре.

Замечаю богатый ассортимент бутылок на столе, стаканы и бокалы разной формы, ведерко со льдом, хаотично разбросанные упаковки таблеток. Разумеется, не выдаю истинных впечатлений ни словом, ни жестом. Остаюсь невозмутимой.

Мы располагаемся на удобном диване, невыносимо долго и скучно обсуждаем местный климат, покупку недвижимости, новые коллекции знаменитых дизайнеров.

— They’re watching me, (Они следят за мной,) — срывается леди Блэквелл.

Но я не сразу понимаю, что это срыв.

— Who? (Кто?) — выдаю машинально.

— Ghosts of the past, (Призраки прошлого,) — с утробным всхлипом заявляет женщина и тянется за черным ромом.

— Oh, — моя единственная реакция не заслуживает перевода.

Несмотря на мягкий солнечный свет, заполнивший пространство, квартира не кажется уютной, абсолютно не располагает.

Не потому, что я заперта в компании сбрендившей алкоголички и, возможно, наркоманки.

Не потому, что боязно признаться фон Вейганду в скором пополнении семейства.

Не потому, что на душе скребут кошки от неясных подозрений.

Жутко до одури именно здесь, точно врываюсь в склеп глубокой ночью. Отовсюду веет холодом. Леденеют кончики пальцев, а тело содрогается под напором пупырчатых мурашек.

— I know what you think about me, (Знаю, что вы думаете обо мне,) — леди Блэквелл делает несколько глотков и продолжает мысль: — You think I am crazy and you are right. (Думаете, я сумасшедшая и, вы правы.)

— I don’t think so, (Я так не думаю,) — лгу достаточно убедительным тоном.

Ненормальным лучше не сообщать об их ненормальности. По себе сужу.

— I’ve lost the sense of reality, (Я потеряла чувство реальности,) — она вновь прикладывается к бутылке.

— It happens. (Бывает.)

Особенно после таких доз, помноженных на лекарственные препараты. Кто подобрал ей антидепрессанты? Выпишите другие, эти явно не помогают.

— We all face difficult periods, (Мы все проходим через тяжелые периоды,) — готовлюсь толкнуть нудную речь: — It’s important to… (Важно…)

— I’ve done many cruel things and I regret, (Я совершила много жестоких вещей, и я сожалею,) — прерывает леди Блэквелл: — But if I had a choice, to go back and change anything I would leave it as it is. (Но будь у меня выбор, вернуться назад и поменять что-либо, я бы оставила все, как есть.)

Надеюсь, не покусает.

Вид бешенный — глаза горят, щеки раскраснелись. Ром вдохнул в нее колоссальную энергию, причем совсем некстати.

Ведь я успела полюбить вялую и недееспособную дамочку. Амеба, прием.

— Do you want to join? (Присоединитесь?) — леди кивает в сторону щедрых запасов.

— Later, (Позже,) — вежливо отказываюсь и вкрадчиво любопытствую: — Is it safe to combine alcohol with pills? (Безопасно ли смешивать алкоголь с таблетками?)

— I don’t care, (Мне все равно,) — меланхолично бросает она, прижимает бутылку к груди, откидывается на спинку дивана.

— You should be more careful, (Вам следует быть более осторожной,) — не удерживаюсь от совета.

Странный клокочущий звук вырывается из горла леди Блэквелл, нарастает с каждым прошедшим мгновением, постепенно превращается в истерический смех. Ее рот сводит в кривой усмешке, а грудь тяжело вздымается. Пальцы сильнее сжимают стекло, намертво впиваются в гладкую поверхность.

— I deserve death, (Я заслуживаю смерти,) — хрипло шепчет женщина. — I deserve most awful death. (Я заслуживаю самой ужасной смерти.)

— No, (Нет,) — по привычке не нахожу ничего более умного.

— I broke up with Chris, I can’t see him now. He doesn’t believe in… ghosts. (Я порвала с Крисом, не могу видеть его теперь. Он не верит в… призраков.)

Глоток.

— He feels no guilt. And I do. (Он не чувствует вины. А я чувствую.)

Еще один глоток.

— Then you’ll be forgiven, (Тогда будете прощены,) — уверяю без уверенности. — The past will let you go. (Прошлое отпустит вас.)

Леди Блэквелл не торопится отвечать, основательно прикладывается к горлышку, тонет в сладком забытье.

— I’ve sold my soul to the devil, (Я продала душу дьяволу,) — наконец говорит она. — I loved Chris, I wanted to be worth him. I had nothing but brain and appearance. The first and the only man who saw the real me, with all strong and weak points. He managed to develop my gifts, used me like nobody else could. (Я любила Криса, хотела быть достойной его. Не обладала ничем кроме ума и внешности. Первый и единственный мужчина, который видел настоящую меня, сильную и слабую. Он сумел развить мои таланты, использовал меня так, как никто другой не мог.)

Откровенность приобретает опасный оттенок. Змеится вокруг, предательски увлекая в скользкие путы чужих секретов.

— I worked for them, for Chris, for this sick bastard Morton and for the others. (Я работала на них, на Криса, на этого больного ублюдка Мортона и на остальных,) — слова пропитаны вязкой горечью, отдают полынным привкусом. — When I was an actress, I found many girls. Innocent and not, beautiful, sometimes clever, simply different. They dreamt to become rich and famous exactly like I did but they were not that lucky. Some knew the truth, some knew only the half. Most knew nothing at all and it was too late when they happened to find out. (Когда я была актрисой, находила много девушек. Невинных и нет, красивых, иногда умных, просто разных. Они мечтали стать богатыми и знаменитыми, в точности как я, но они не были столь удачливы. Некоторые знали всю правду, некоторые лишь половину. Большинство не знали ничего, и было слишком поздно, когда им случалось понять.)

Судорожно сглатываю, пробую сопоставить фрагменты головоломки воедино.

Нужна пауза, нужно подумать.

Андрей уже упоминал о вечеринках Мортона. О вечеринках… на острове? Что же там творится? Развлечения для закрытого клуба избранных? Именно об этом удалось раскопать подробную информацию фон Вейганду?

Разгадка близка, осязаема физически, осталась самая малость — понять, что скрывает их ложь, что покоится глубоко внутри.

— I lost count long ago; I destroyed so many lives, (Я утратила счет давным-давно; я разрушила так много жизней,) — бормочет леди Блэквелл. — I didn’t want to kill Jeff but when he found out the truth… there was no other way out. (Я не хотела убивать Джеффа, но когда он узнал правду… не было другого выхода.)

Настойчивые удары о дверь, будто гром среди ясного неба.

Тук. Тук. Тук.

Нагло жмут паузу на самом интересном месте.

— I waited only for you, (Ждала только вас,) — животный ужас наполняет взгляд женщины.

Очень надеюсь, а то не горю желанием встретить…

Тук. Тук. Тук.

Проклятый стук пробирает до дрожи.

Хозяйка квартиры лихорадочно набирает номер консьерж, спрашивает о посетителях, бледнеет и еле слышно, почти не раскрывая рта выдает:

— Nobody came, (Никто не приходил,) — приглушенно всхлипывает: — Not a single person after you arrived. (Ни души после вас.)

Странно. Кто же тогда рвется в гости? Наглый сосед?

Леди Блэквелл выбирает градус покрепче, присасывается к очередной бутылке, пьет так много и долго, что даже я начинаю ощущать признаки опьянения.

— She will take me to hell, (Она заберет меня в ад,) — причитает, отрываясь от спасительной анестезии.

Смотрю на часы, время не терпит, истекает стремительно и бесповоротно. В отличие от кредитки, свобода не безлимитна. Клетка захлопнется через минут тридцать, поэтому медлить нельзя. Доблестные стражи не слишком обрадуются, если потеряют меня. Пора возвращаться в примерочную, а выход только один.

Решительно поднимаюсь, направляюсь в коридор.

— Don’t let them in! (Не впускайте их!) — вопит леди Блэквелл, несется следом.

Определись с местоимениями — она, они… кого остерегаться?

— No! (Нет!)

Дама хватает меня за руку, умоляя не открывать замок, ударяется в рыдания, на все лады склоняя «призраки» и «проклятья», чем начинает дико раздражать.

Бояться надо не мертвых, а живых.

Например, лорда Мортона, неожиданно решившего проведать старую знакомую. Или Дитца, заглянувшего на огонек в обитель бывшей любовницы. Ну, или фон Вейганда, раскрывшего мою изощренную игру.

Даже затрудняюсь определить, какой из предложенных вариантов окажется хуже.

Прислоняюсь к двери. Ничего не слышно, никаких посторонних звуков.

Хорошая изоляция или отвлекает надоедливое сопение истерички за моей спиной?

Может, неизвестный визитер благополучно удалился?

Тук. Тук. Тук.

Несколько коротких и резких ударов разносят последнюю теорию в пух и прах, мигом заставляют подпрыгнуть на месте.

Черт побери!

Не верю в потустороннюю хрень.

Если это Мортон, то весьма забавно поймать его на эффект неожиданности — сбить с ног, перепрыгнуть бренное тело и убежать. Готовлюсь к худшему, даже не стараюсь урезонить зубцы кардиограммы. Делаю глубокий вдох, старательно жмурюсь, дабы не так страшно было.

Перекрестившись, быстро поворачиваю ручку, толкаю дверь вперед изо всех сил.

И — никого.

Здесь становится действительно не по себе. Настолько не по себе, что даже охота шутить пропадает.

Буквально пару секунд назад в эту самую дверь настойчиво стучали, а сейчас на пороге никого нет. Вообще, ни единой живой души. Как это возможно?!

Гребаный фильм ужасов, не иначе.

Изучив лестничную клетку, мой взгляд скользит ниже и замирает на НЛО, неопознанном лежащем (на полу) объекте. Завернут в рядовую упаковочную бумагу, вроде той, в которой нашим немцам присылали важные документы из-за бугра. Достаточно большой, плоский, прямоугольной формы.

Ладно, отбросим мистические причины и подумаем логически. Некто, допустим, коварный сосед, желает подбросить секретную информацию. Вполне логичное пояснение.

— Если бы призраки жаждали вашей гибели, они бы давно ее добились, — поворачиваюсь к леди Блэквелл, пробую взбодрить: — Зачем им стучать и оставлять посылки? Не тот уровень, поверьте. Просочились бы сквозь стену, свернули бы вам шею… хм, I’ll translate. (Я переведу.)

Впрочем, даму не слишком интересуют мои успокаивающие речи. Она крепче прижимает початую бутылку к груди, баюкает словно младенца.

— Open it, (Откройте,) — повторяет как заведенная, пятится обратно в гостиную.

— Why me? (Почему я?) — изумлению нет предела, вновь смотрю на циферблат и жестокие стрелки, не желающие замедлять ход.

Любопытство сгубило кошку, а меня истязало регулярно, посему шаловливые пальчики сомневались недолго, подхватили подозрительный объект, на поверку оказавшийся не тяжелее пачки бумаг.

— Well, let’s try, (Ну, давайте попробуем,) — милостиво соглашаюсь. — It can’t be something dangerous, yes or no? (Это не может быть что-то опасное, да или нет?)

Для бомбы слишком габаритное, взрывные штуковины обычно кладут в миниатюрные коробки.

Ну, в боевиках. Эй, ребята, вы же не собираетесь отступать от правил?

Быстро разделываюсь с упаковкой, осторожно избавляюсь от картонной защиты и совершенно успокаиваюсь, оценив прозаичное содержимое посылки.

— It’s only a portrait, (Всего лишь портрет,) — протягиваю разочарованно.

Обычная картина, ничего особенного, типа семья — женщина, мужчина и девочка.

Звон разбитого стекла заставляет меня вновь обернуться в сторону леди Блэквелл.

— Really? (Правда?) — она падает на колени, прямо на осколки разбитой бутылки, не боится ран, наоборот, смело шарит по полу, возможно, не чувствует боли. — A portrait? (Портрет?)

Подбородок судорожно дергается, губы приобретают землистый оттенок.

— I’ve sold it when she died, (Я продала его, когда она умерла,) — дрожащим голосом заявляет леди Блэквелл, захлебываясь в беззвучных рыданиях. — It came back to me when she really died. (Он вернулся ко мне, когда она действительно умерла.)

Теряю ориентацию в пространстве. У дамы явно начинается горячечный бред, не хватало еще сердечного приступа и трупа на моих руках. Прямо сплошные позитивные эмоции. Умеешь ты, Подольская, разнообразить досуг.

— I burnt it down but you see it is like a new one. (Я сожгла его, но видите, он как новый.)

Перевожу взгляд на картину, исследую с повышенным вниманием. Наконец, замечаю сходство.

— I keep on destroying it but it always comes back. (Я продолжаю уничтожать его, но он всегда возвращается.)

Женщина на портрете и есть леди Блэквелл. Роковая красавица, безжалостная и холодная стерва, выглядит гораздо моложе и увереннее, нежели теперь. А вот мужчина не такой привлекательный, старше ее лет на двадцать, вероятнее всего лорд, которого она столь удачно окрутила. Интересно, его звали Джефф? И девочка, еще подросток… падчерица, погибшая в автокатастрофе?

— In a week, in a months, in several years. (Через неделю, через месяц, через несколько лет.)

Эта девочка тоже напоминает кого-то. Только кого? Аккуратно уложенные темные волосы, карие глаза, удивительно правильные черты лица. Настоящий ангелочек, хорошенькая, а в упрямой складке пухлых губ читается твердый характер.

— Always back! (Всегда возвращается!) — сопровождается истошным воплем, вынуждает вынырнуть из размышлений.

Недобрые предчувствия пробуждает эта картина, будто живая иллюстрация жуткой тайны.

— There could be several portraits, (Могло быть несколько портретов,) — пожимаю плечами.

— It is unique! (Он уникален!) — восклицает леди Блэквелл. — It is the same, the only one existing in the world. (Тот же самый, единственный, существующий в мире.)

Похоже, ее вопли не особо беспокоят местных обитателей. Хоть бы скорую вызвали, угомонить буйную даму.

— The same frame! (Та же рама!) — тычет окровавленным пальцем в раму, для наглядности.

Господи…

— It was created twenty five years ago and it doesn’t change, doesn’t grow older, (Он создан двадцать пять лет назад, и не меняется, не стареет,) — рыдает, сжимает мелкие осколки в исцарапанных ладонях.

Когда же я перестану вляпываться в дерьмо?

— It is damned, (Он проклят,) — зачарованно смотрит на бордовые ручейки, обрамляющие запястья, струящиеся ниже, кружевом оплетающие локти.

Ставлю картину рисунком к стене.

— Now it looks much better, (Теперь смотрится намного лучше,) — вздыхаю с долей облегчения.

— Please, take it away with you, (Прошу, заберите его,) — умоляет леди Блэквелл.

Заверните мне проклятый портрет и пару кило героина. Спасибо, сдачи не надо.

— I am sorry but it is not possible, (Простите, это невозможно,) — очень стараюсь не крикнуть «Да ты охренела!»

— Please, don’t leave, (Прошу, не уходите,) — шепчет она, медленно ползет ко мне, не вставая с колен. — Don’t leave me alone. (Не оставляйте меня одну.)

— I have to go, (Нужно идти,) — резко отступаю назад. — I am already late. (Я уже опаздываю.)

Только не лапай меня этими кровавыми руками, только не…

Будто прочитав мои мысли, женщина замирает на месте. Смотрит жалобно и бормочет:

— I beg you. (Умоляю вас.)

Приходится задержаться, выслушать очередную порцию сбивчивых излияний.

О том, как она не верила ни в бога, ни в черта, но история с портретом опровергает все убеждения. О том, как периодически увольняли слуг, попавших в список подозреваемых. О том, как жуткий шедевр жгли в разных каминах и поливали кислотой, освещали в церкви и щедро окуривали шаманскими травами. О том, как вопреки всем законам разума, картина возвращалась к владелице.

Неужели я тоже так отвратно выгляжу, когда бьюсь в истерике? И фон Вейганд это терпит? Извращенец, чего уж.

Вызываю консьержа, вверяю леди Блэквелл на чужое попечение, обязуюсь прийти завтра в том же часу, оказать посильную поддержку и не пустить клинический случай на самотек.

Обидно терять благодатную почву для выведывания секретов, но минута промедления смерти подобна. Еще немного, и мой зад поджарят. Не на электрическом стуле.

Рисковать нельзя.

***

— Нам надо поговорить, — нагло вторгаюсь в святая святых.

Шпионские страсти в купе с мистическими приключениями очень стимулируют смелость. Когда день похож на аматорский сценарий триллера, то перестаешь обращать внимание на мелочи вроде…

Вроде этого тяжелого, прожигающего насквозь взгляда, который побуждает сжаться в комочек и слиться с общим интерьером кабинета.

— Не надо, — мрачно бросает фон Вейганд.

«Чудесно, — соглашается внутренний голос и настоятельно мне советует: — Вали, покуда кости целы».

— Надо, — повторяю с нажимом.

Леди Блэквелл призналась в убийстве мужа и пособничестве в грязных делах Мортона. Проклятый портрет терроризирует бедняжку, отнимая покой и сон. Мой мозг грозит сломаться от постоянно перегруза. Уже молчу про то, что я беременна.

— Нет, — спокойно отвечает фон Вейганд, возвращаясь к изучению стопки бумаг.

Не прогоняет, не гипнотизирует горящими глазами, даже не обещает покарать грубой физической расправой. Элементарно игнорирует.

— Мне надоело, — набираю побольше воздуха в легкие, готовлюсь произнести трогательную тираду: — Ты странно себя ведешь все это время, с первого дня в Лондоне ты какой-то не такой. Вижу и чувствую, есть тайна, что-то скрываешь. Дедушка снова действует на нервы и заставляет решить проблему, то есть меня? Новые задания от клуба избранных или совсем другое? Можешь не рассказывать. Но я не уйду, пока мы не поговорим. И я не замолчу, пока мы не поговорим. И, вообще, с места не сдвинусь, пока мы не поговорим.

Он собирает бумаги в папку, встает.

— Отлично, я ухожу, буду поздно, — проходит мимо и равнодушным тоном уточняет: — Завтра вечером.

— Издеваешься? — цепляюсь за его локоть, не контролирую вспышку ярости.

Фон Вейганд ловко перехватывает мою руку, безжалостно стискивает, причиняет боль и вынуждает закричать.

— Обещаю, мы все подробно обсудим, — хрипло шепчет на ухо. — А сейчас благодари судьбу за очередную отсрочку.

Отпускает, не удостоив прощальным взором. Хлопает дверью так, что вздрагиваю и покрываюсь мурашками.

Научусь понимать эти перепады? Вряд ли.

Мерю комнату шагами, останавливаюсь возле окна, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу, пытаюсь остудить мысли.

Ладно, он просто не в духе много дней подряд. Всякое случается, неприятности на работе, хронический ПМС… к тому же, не ожидает услышать от любовницы ничего стоящего, сплошные выяснения отношений.

Фон Вейганд не догадывается, сколько интересных вещей я сегодня узнала.

Интернет гласит: покойного лорда Блэквелла звали Джеффри, что вполне сокращаемо до «Джеффа». Значит, Каро разделалась с беднягой, когда тот выведал страшные детали о подпольной деятельности горячо любимой супруги. Поставка девушек для состоятельных психопатов — прибыльный бизнес, но не самое лестное занятие. О таком не похвастаешь открыто.

Что случилось с падчерицей?

I’ve sold it when she died. (Я продала его, когда она умерла.)

Оставляет мало места фантазии.

Отец и дочь мертвы, поэтому пришла пора избавиться от сомнительной семейной реликвии. Зачем хранить изображение, постоянно напоминающее о преступлении?

It came back to me when she really died. (Он вернулся ко мне, когда она действительно умерла.)

Подозрения пробуждаются снова.

В чем разница между «умерла» и «действительно умерла»? Автокатастрофа не сработала, пришлось убивать девочку по второму кругу?

Вопросы традиционно переполняют сознание.

Неуничтожаемый портрет — месть призрака или тщательно разыгранный трюк, дабы довести до безумия?

Не верю в мистику, склонна к холодному расчету: однажды — это случайность, дважды — совпадение, трижды — враждебные действия. Верно припоминаю, мистер Бонд?

Разгадка близка настолько, что дышит в спину. Пусть в мыслях раздрай, я ощущаю легкое дуновение правды.

Слабость Мортона, страх Кэролайн, выигрышный козырь фон Вейганда.

Невероятно, и все же.

Что если речь идет об одном и том же?

Секрет — это не обязательно компрометирующее видео с расчленёнкой, и не смертоносная информация о теневых операциях на банальной флэшке, даже не важные документы, способные вывернуть наизнанку всю историю мира.

Секретом может быть человек, и та информация, которую он скрывает.