Глава 13.3

Одиночество в сети. Одиночество внутри.

Разломано, обесточено, ни единого шанса на заземление.

Наверное, я могу написать об этом целую книгу. Я, блин, даже могу целую серию книг написать, адаптировать под крутой голливудский сценарий и экранизировать в ярких красках.

Почему именно в «ярких»?

Потому что в упор не вижу одиночество блеклым, серым, мрачным. Скорее уж кислотно-малиновым или ослепительно оранжевым, непременно в серебристую крапинку. Чуток безумным, чуток игривым. С ароматом мандаринов, приторным привкусом ванили и терпким имбирным послевкусием.

Так безумнее, так правдивее. Так и должно быть.

Одиночество гораздо страшнее, чем кажется. Больнее и мучительнее, жадно вгрызается в сердце, безжалостно вспарывает податливую плоть.

Одиночество не прячется в квартире, не томится в четырех стенах и не скребется о запертую дверь. Наоборот — настигает в толпе, на щедро освещенной софитами сцене, прямо посреди гудящей массовки.

Одиночество — это когда сотни прохожих готовы дать ценный совет, десятки способны реально поддержать, а остальные создают эффектный фон, но жгучую потребность испытываешь лишь в одном-единственном человеке.

В спасении? В погибели?

В зависимости.

Наивно искать лекарство в отделе, где продают яд.

Наивно полагать, будто новая доза поможет притупить токсичное вожделение внутри.

Наивно надеяться на абсолютно чужого и постороннего человека. Верить, что он никогда не предаст, не растопчет остатки гордости, не заставит плакать и проклинать коварную судьбу, не повергнет в непрерывную тягучую агонию.

А я ищу. Я надеюсь. Я верю.

И жду.

Ночи напролет не сплю. Вообще. Не хочу жить. Совсем. Без него не хочу. Без него не могу. Без него попросту не получается.

Господи.

Подхожу к зеркалу, не узнаю собственное отражение. Вздрагиваю и жмурюсь, отчаянно стараюсь не разрыдаться.

Откуда столько голода в глазах?..

Воспоминания о хлестком «да» вновь и вновь раскалывают мир на тысячи уродливых осколков. Дробят реальность на хаотичные фрагменты, пробуждают сокрушительный вихрь эмоций и замыкаются гнетущей тишиной.

Тишиной, которую больше не с кем слушать.

— Я слишком умна для тебя, фон Вейганд, — шепчу, едва разлепив онемевшие губы. — Задаю вопросы, глубоко копаю, постоянно вторгаюсь на частную территорию. Иначе не умею, не признаю полумер. Подписываюсь только на полный пакет развлечений, не потерплю никаких исключений.

Всегда приходится выбирать.

Либо доводишь себя до исступления, либо завязываешь с экспериментами. Либо игра стоит свеч, либо пора нажать на паузу. Либо двигайся дальше, либо замри.

Но вдруг уже поздно делать ставку?

Приоритеты обозначены, рот искажает кривая ухмылка, а во взоре пылает безудержное желание скорее припасть губами к источнику пьянящего наслаждения и с первобытной алчностью вкусить запретный плод. Сдаться на милость пагубной зависимости, изгнать одиночество любой ценой. Стальным лезвием пройтись по венам, выпуская на волю не то кровь, не то дикого зверя.

— Давай, — подстегивает отражение, расплываясь в пелене непрошенных слез. — Прогнись в очередной раз. Позвони, напиши, скажи, что ошиблась. Что готова стерпеть и смириться, навечно остаться трахательной игрушкой господина фон Вейганда.

Нет.

Н-никогда.

Осторожно касаюсь груди, хочу запечатлеть трепещущий контур. Пальцы лихорадочно дрожат, резко срываются ниже, точно каплями дождя, скользят и плавно обводят вдоль линии бедер.

У меня нет.

Н-ничего.

Лицо сменяет бесчисленные маски для него. Тело хранит память о его прикосновениях. Кожа пылает ради него. В глазах горит его отражение.

Мне самой ничего не принадлежит.

Кроме безумного одиночества. Кроме вязкой зависимости. Кроме бредовой стойкости.

Что пульсирует под ребрами, обдавая жаром с головы до ног? Что слышится сквозь эхо сбившегося дыхания? Что срывается с пересохших губ, будто последняя молитва?

Ему. Его. Абсолютно все для него.

Сбрасываю одежду слой за слоем, сдаюсь и обнажаюсь, полностью капитулирую. Не торопясь ступаю в роскошную ванну, наполненную искристой пеной и лепестками роз. Горячая вода обжигает, расслабляет мышцы, отнимает напряжение, слегка притупляя боль.

На одной чаше весов пузырек с лекарством, ударная доза опасного препарата. На другой — бритва. А посередине замираю лично я, не решаясь пошевелиться.

Одного глотка будет достаточно, хватит единственного движения. Сердце перестанет биться, персональный ад прекратится. Настанет черед вечного покоя.

Разве не заслужила отдых? Разве нельзя остановиться?

Нужно всего лишь найти оптимальный способ. Развеять этот жуткий кошмар, изгнать наркотический морок.

Поспеши. Не оттягивай неизбежное.

Какой резон ломать комедию? Разыгрывать дурацкий фарс дальше?

Нервно сглатываю, закрываю глаза и опускаюсь ниже. Широко распахнув руки, открываю объятья. Призываю мрачную вечность, ныряю в зияющую пропасть. Ухожу глубоко под лед, испытываю организм на прочность.

Интересно, когда закончится кислород. Когда захочется воздуха.

Пальцы судорожно сжимают бортики ванной, ногти царапают прохладную поверхность.

Сначала считаю до трех, потом до десяти.

Был бы пистолет, была бы Русская рулетка. Хотя нет. Слишком мало смелости. Не сумею пустить пулю в висок. Не способна изрезать запястья, не отважусь проглотить таблетки. Кишка тонка.

Тук. Тук. Тук.

Прямо по венам, по застывшим жилам, уничтожая ледяные оковы, не страшась разбиться об острые скалы.

Боже мой.

Ну, пожалуйста.

Ну, быстрее.

Очень прошу.

Умоляю.

Почему не затихает?..

Тук. Тук. Тук.

До чего упертый и гадкий звук. Невозможно, невыносимо терпеть.

Забери скорее.

Не медли, не пытай.

Отнимай мой дар, мое проклятье, мою необходимость.

Ненавижу этот стук, ненавижу собственное сердце. Ненавижу эту ядовитую слабость, неизбежно проникающую в плоть и кровь. Ненавижу это сладкое безумие, принуждающее свернуться в комочек, зажать рот ладонью, тщетно пробуя заглушить утробный вой.

Потому что больно и жутко.

Потому что не могу, отказываюсь возвращаться.

Содрогаться, задыхаться, погибать.

Снова и снова.

Безотрывно, беспрерывно, безостановочно.

Тук. Тук. Тук.

Always on my mind. (Всегда в моих мыслях.)

Always inside. (Всегда внутри.)

Без тебя меня не существует.

Ты и есть мое сердце.

Сердце?..

Тук. Тук. Тук.

Плечи обдаёт морозным холодом, обжигает грубо и резко, будто зажимает в тисках ледяных прикосновений.

Странная, неведомая сила словно подбрасывает вверх, разрывает паутину безумия, мигом выталкивает на поверхность. Бьёт по вискам зловещим шепотом крови.

Господи, что это?

Буду проклят.

На Земле и в Аду.

Если отпущу её одну.

Господи, кто это?

Пульсирует внутри, неизменно отражается в каждом ударе.

Пробирает до дрожи, доводит до изнеможения, сокрушает всё на своём пути.

Существует вопреки законам логики, вопреки здравому смыслу. Не уводит за грань, а ломает грани.

Тук. Тук. Тук.

Срываюсь и выныриваю. Жадно глотаю воздух вперемешку с водой, захожусь в приступе безудержного кашля. Истерически смеюсь сквозь слезы, закрываю лицо руками.

С ужасом понимаю — в действительности у меня ничего нет. Никаких «кроме». Совсем ничего не осталось, банально сдохнуть не имею права.

Фон Вейганд незримо рядом, постоянно наблюдает сквозь сотни километров между нами. Присутствует даже там, где нет камер, умудряется контролировать на расстоянии.

Чёртов ублюдок, которого люблю и ненавижу. Одинаково сильно, в равной степени пугающе, неизбежно и необратимо.

Чувствую, как он приближается вплотную ко мне, медленно проводит тыльной стороной ладони по щеке. Чуть отстраняется, наматывает влажные пряди волос на кулак. Властным движением притягивает ближе, рычит:

— Meine, (Моя,) — вынуждает трепетать от привычной смеси страха и возбуждения.

Спорим, именно сие слово высечено на каждой косточке бренного тела. Пожалуй, если сделать вскрытие, можно обнаружить вещественные доказательства.

— Алекс, — бормочу сбивчиво: — Если бы только знал, как тебя не хватает.

Мой Бог. Мой Дьявол.

Моя религия.

Это всё ты. Всё о тебе.

— Поздравить не хочешь? — оглядываюсь вокруг.

Фантом исчезает, остаются лишь скучные декорации. Туалетные принадлежности, стиральная машинка, унитаз, ванная, убогая пенка с ароматом клубники, мыльные лепестки роз.

— Круто, — горько усмехаюсь. — Меняю любое из выше перечисленного или вместе взятые агрегаты на романтичного шефа-монтажника.

Ладно, расслабьтесь.

Я не собиралась умирать. Я же не идиотка.

Хотя…

Так — проехали, забыли, сменили пластинку.

Стандартные рыдания, очередной приступ рефлексии, а на десерт попытка самоубийства. С кем не бывает?

Учтем печальную дату, в конце концов, опять меняю третий десяток. Как гласит народная мудрость: старость — не радость, маразм — не оргазм. Сплошные поводы для расстройства и обострения шизофрении. Кайфа не светит, секса тоже не обломится.

Будем надеяться, вечер окажется лучше, чем утро.

И, подтирая сопли близлежащим полотенцем, я даже не догадывалась, насколько лучше окажется этот знаменательный во всех отношениях вечер.

***

— Happy Birthday! (С Днем Рождения!) — счастливо скалится Дорик, протягивает шикарный букет цветов.

— Thanks, (Спасибо,) — благодарю сдержанно, плотнее затягиваю пояс на халате, не спешу принять торжественное подношение.

Признаюсь, мне немного стыдно за собственное поведение.

Товарищ старается, в лепёшку расшибается, готовит приятные сюрпризы, из кожи вон лезет, дабы угодить вышестоящим инстанциям. А я самым коварным и предательским образом пытаюсь убиться.

Нехорошо это, невежливо, некультурно даже.

Допустим, причем исключительно в экспериментальных целях, без дополнительных инсталляций и наглядных примеров, вот чисто гипотетически представим — обнаружили несчастного парня с моим хладным трупом на руках.

Кому такое понравится? Уж точно не фон Вейганду.

Причем мне-то нормально. Хоть садист при любом раскладе останется садистом, но над бездыханным телом глумиться неинтересно. Мертвецы довольно молчаливы, не кричат и не плачут. Скукотища. Максимум пнуть бесполезную тушку носком начищенного до блеска ботинка, перешагнуть и последовать дальше.

Зато бедняге Дорику буде непереливки (тяжело и не до шуток). Именно на нём выместят всю нерастраченную злобу. Именно ему придётся претворять в жизни смелые фантазии хозяина.

«Не издевайся над нашим воображением», — жалобно скулит внутренний голос.

Ну а что?

Фальшивый жених дал маху, недосмотрел, облажался. Виноват? Пускай расплачивается.

Надо быть внимательнее, особенно с психически больными, хм, нестабильными экземплярами вроде меня. Надо придавать значение мелочам, просекать подозрительные перемены и реагировать по ситуации.

Утро дня рождения. Бокал дешёвого коньяка, по старинке разбавленный стопкой кока-колы. Сигареты с ментолом. Меланхоличная мелодия High Hopes, под которую я давно обещала вышибить мозги. Ванна с ароматной пеной и лепестками роз.

Всё буквально вопило о предстоящем суициде.

Я бы сразу раскусила подставу, бросилась на помощь и не позволила бы случиться беде.

Но я это я, чего уж скромничать. Звёзды сияют с небес. Куда там жалким неудачникам, попросту не дотянуться. Никакая табуретка не спасет. Зубы поломают, пальцы прищемят. И всё равно к истинному величию ни на йоту не приблизятся.

На чужой корешок не разевай роток, ага-ага.

— The official gift, (Официальный подарок,) — достаёт из кармана куртки продолговатый футляр, обитый тёмным бархатом, пытается вручить мне вместе с цветами. — From future husband. (От будущего супруга.)

Принимаю заслуженные презенты, деваться ведь некуда.

— You mean the one which is bought by your master, (В смысле тот, который куплен твоим хозяином,) — иронизирую автоматически.

— Right, (Верно,) — кивает Дорик, удаляется в другую комнату и возвращается с квадратной коробочкой, упакованной в яркую бумагу и украшенной золотистым бантом. — The real gift. (Настоящий подарок.)

— From whom? (От кого?) — хитро щурюсь.

Неужели решил подлизаться?

— From a friend, (От друга,) — невозмутимо пожимает плечами, ставит любопытный предмет на стол и отступает.

Поспешно избавляюсь от букета, укладываю на пуфик. Мельком оцениваю содержимое бархатного футляра.

Жемчуг в золоте. Ожерелье и серьги. Какая прелесть — камень невест, камень слёз. Всё включено, что называется. С трудом удерживаюсь от очередного неприличного жеста, адресованного скрытым камерам.

Приступаю к осмотру неожиданного подарка. Срываю бантик, безжалостно терзаю цветастую упаковку. Извлекаю картонную коробку, открываю и офигеваю.

— How could you know that snow is a kind of sick obsession for me? (Откуда ты можешь знать, что я безнадежно повернута на снеге?) — допрашиваю с пристрастием, сканирую жениха пристальным взором.

— I guessed, (Догадался,) — отвечает осторожно, мнется несколько секунд и уточняет: — After I have read your profile. (После того как прочёл твоё досье.)

— Anyway I thank you, (В любом случае — благодарю,) — отворачиваюсь, подхожу к окну.

Крепче сжимаю игрушку дрожащими пальцами, кусаю губы, отчаянно стараюсь не расплакаться.

— I hope you will like, (Надеюсь, понравится,) — звучит искренне.

Бесполезный сувенир, рядовая безделушка из отдела никому ненужных товаров. Впрочем, хоть мелочь, всё равно приятно.

— I already do, (Уже нравится,) — не лгу.

Стеклянный шар на резной гипсовой подставке. Внутри красуется милый мишка, вокруг которого заморские буквы выстраиваются в традиционное Happy Birthday.

Но главное не это. Главное — снежинки. Множество искристых снежинок, оживающих при малейшем движении. Поразительно. Не отличить от настоящих.

Игнорирую мрачность весны на улице, изучаю таинство зимы в миниатюре. Отдаюсь во власть воспоминаний.

Новый год, Лапландия, Северное сияние. Любимый праздник, страна, влекущая обратно в детство, завораживающее чудо природы. И мужчина рядом. Единственный. Тот самый.

Зачем возвращаюсь туда снова и снова? Зачем тревожу незатянувшиеся раны?

Всякий раз, устремляясь к манящим небесам, помни о печальных последствиях. Ибо чем выше поднимешься, тем ниже падешь. Изгнанный из соблазнительных чертогов грешного рая, сгоришь в безжалостных языках адского пламени.

Пора забыть про несбыточные мечты.

Фон Вейганд не приедет, чтобы стоя на коленях поздравить меня с Днем рождения. Не бросит на самотёк важные дела, не пошлёт к чёрту основные обязанности. По привычке ничего не станет объяснять. Искусно притворится, будто ничего не произошло, будто это не он вырвал моё сердце из груди, бросил на грязную землю и растоптал своим коротким «да». Своим проклятым «да», звучащим, словно смертный приговор.

Пора осознать очевидные факты.

Есть только проливной дождь, промозглый ветер и пустота внутри. Никакого снега, никакой любви.

В горле ком. Солёные ручейки опять струятся по щекам.

Встряхиваю игрушку, прикладываю к окну и смотрю. Там пляшут снежинки, скрашивают серую реальность ощущением праздника. Пусть обман, пусть иллюзия. Плевать. Сойдёт и так.

Слышу приближающиеся шаги. Крупная ладонь мягко ложится на моё плечо, ободряюще сжимает, замирает на срок не дольше позволенного, вскорости отстраняется.

Ничего не говорю. Не подаю никаких признаков жизни. Талантливо изображаю статую. Борюсь с собой несколько бесконечно долгих минут.

И проигрываю.

Резко поворачиваюсь, обнимаю Дориана. Просто нужно кого-то обнять, почувствовать чужое тепло и поддержку. Лучше здесь, не при родителях. Не при маме.

Цепко впиваюсь пальцами в массивную спину, больше не сражаюсь с истерикой, даю волю рыданиям.

Я надену другую маску. Счастливую, беззаботную. Ту, которая довольна жемчужным комплектом, предвкушает идеальное будущее с женихом из Америки и не ведает горестей.

Надену чуть позже. Дайте время.

Никто не увидит настоящее лицо, искажённое гримасой боли. Никто не заметит правду, похороненную глубоко внутри. Никто никогда ничего не узнает.

Для моей семьи всё должно быть хорошо.

И всё будет хорошо.

***

Театральным жестом сбрасываю пальто на пол, но Дорик портит шикарный замысел, ловко подхватывает вещицу на лету.

Вот зараза. Весь кайф обломал.

Ладно, справимся.

Очень медленно поворачиваюсь, демонстрирую оригинальный наряд.

Маленькое чёрное платье точно вторая кожа, идеально повторяет линии тела, выгодно подчёркивает каждый изгиб. Едва прикрывает бёдра, норовит обнажить кружево чулок.

Быстро вращаться вокруг собственной оси не получается. Во-первых, у меня хронические проблемы с вестибулярным аппаратом. Во-вторых, сами попробуйте грациозно двигаться на таких каблуках.

Не каблуки, а каблучищи!

Металлический никелированный корпус, девятимиллиметровый калибр. Тьфу, ошиблась. Платформа толщиной в три сантиметра плюс шпилька высотой в семнадцать. Башмачки современной Золушки или орудие жестокого убийства? Тут уж как повезёт.

В целом выгляжу прилично — никаких глубоких декольте, экипирована почти под горло, даже плечи прикрыты. Только спина абсолютно голая. Но кого заботит позвоночник, чуть тронутый сколиозом? Всё равно попа надёжно спрятана тончайшей синтетикой, ничего криминального не выставлено на обозрение.

— Круто, согласитесь, — подсказываю правильный ответ слегка обалдевшим родственникам.

— Ох, — выдыхает бабушка, прислоняется к стене. — Немного чересчур.

— Рискованно, — осторожно замечает мама.

— Ты вроде забыла надеть платье, — папа наигранно щурится, наводит фокус и мрачно спрашивает: — Где же оно?

— Ну, — тяну обиженным тоном, невинно хлопаю ресницами, мило улыбаясь: — Тебе не нравится?

— Какому отцу такое понравится? А жених куда смотрел? — возмущению нет предела. — Как выпустил тебя на улицу в… этом?

— Дорик совсем неревнивый, — отмахиваюсь.

В отличие от господина фон Вейганда.

— Почему не похвастаться, если есть чем? — нескромно, зато справедливо.

— Хвастовство слишком далеко зашло, — бросает, сурово сдвинув брови, а через мгновение предлагает с явным энтузиазмом: — Может телогрейку сверху? Есть одна, на охоту одеваю. Как твоя мама её постирала, так она и села. Теперь отлично подойдет по размеру.

— Ты в своём репертуаре, пап, — старательно демонстрирую недовольство, обиженно надуваю губки, закатываю глаза.

Теряю равновесие и спотыкаюсь. Очевидно сказывается переизбыток эмоций. Впрочем, у моего американского бойфренда отменная реакция. Спасает невесту от позорного падения, поддерживает за талию, шутливо чмокает в макушку и сообщает:

— Good team, (Хорошая команда,) — буквально лучится радостью.

— Definitely, (Определенно,) — не спорю.

Вынуждена признать, изнурительные тренировки не прошли впустую. Талантливые актёры прекрасно чувствуют друг друга, научились блестяще работать в паре и достойны продолжительных аплодисментов.

— Видите? — заявляю с неподдельным торжеством в голосе. — Этот парень предугадывает каждое движение.

Господину фон Вейганду не мешает поучиться, перенять бесценный опыт.

— Давай ещё покалечься, сверни шею прямо у нас в коридоре, — ворчит папа. — Сколько раз повторять, что обувь должна быть удобной.

— Конечно, безопаснее носить валенки, галоши, сапоги на низком ходу…

Такие высокие чёрные кожаные сапоги, начищенные до блеска, невероятно эротичные, сексуальные и возбуждающие.

Ох, чёрт.

Интересно, я умею думать о чём-то помимо фон Вейганда и тех мелочей, из которых он состоит?

К счастью, праздник медленного, но верного старения было решено отмечать в узком семейном кругу. Никаких дальних родственников, закадычных друзей, прочих «залётных» товарищей. Чем меньше посторонних свидетелей, тем лучше. Ломать комедию на публику труднее. Поэтому приглашены только самые близкие и Маша.

Ведь без Маши никуда. Бизнес-партнёр, неизменный соучастник преступлений разной степени тяжести, а так же просто замечательный во всех отношениях человек.

Я очень старалась выглядеть нормально. Получалось паршиво, сквозь скрежет зубов и вымученную улыбку, но могло быть хуже. Наверное. Надеюсь, никто ничего не понял, не заподозрил и не задаст лишних вопросов.

Мне удалось вполне натурально изобразить веселье, беззаботность, граничащую с пофигизмом, и абсолютно фейковую влюблённость. Оставалось лишь протянуть зачётку для выставления высшего бала по лицемерию.

Мерзко? Пожалуй. Гадко? В точку.

Хотя ложь настолько вошла в плоть и кровь, что начинала казаться неотъемлемой частью реальности. Пить, есть, дышать, лгать — в сущности, невелика разница.

Минуты на вес золота, неизвестно, когда представится следующий шанс навестить родные края. Надо наслаждаться, не анализируя, расслабиться, плыть по течению и не бороться против системы. Запечатлеть в памяти приятные события, спрятать их глубоко-глубоко, у сердца. Доставать исключительно по мере надобности, если совсем невмоготу. Лелеять, любоваться, заряжаться теплом пополам с толикой грусти.

Но как отключить мозг? Научите. Где проклятая кнопка? Нажмите.

Бабушка протягивает маленькую деревянную шкатулку. Едва сдерживается, чтобы не заплакать.

— С Днём Рождения, Лорочка, — голос предательски срывается, пальцы дрожат.

Мама тоже готова разрыдаться, а папа мастерски отмораживается, вперив взор в экран телевизора.

— Ну, дебил! Просрать чёткий гол! — негодующе комментирует действо. — Какой имбецил этого кретина на поле отправил?

— Idiots, (Идиоты,) — резюмирует Дорик.

Открываю подарок, замерзаю изнутри. Серьги и кольцо, золотые, задорно сверкающие крохотными бриллиантами. Стоят недёшево.

Просила же ничего дорогого не покупать. А кто послушает. Ради единственной дочери и внучки выложат всё до копейки. Не догадываются, что у меня полно драгоценностей, что эти ледяные камни уже давно не греют, вызывают отвращение, лишь усугубляют мучения.

Я готова выбросить на помойку сияющие безделушки, пожертвовать брендовыми нарядами, отказаться от громкого титула. Готова заложить душу дьяволу лишь бы…

Лишь бы мой личный Дьявол был сегодня рядом. Обнял или оттолкнул, поцеловал или ударил. Не важно. Главное — никакого молчания. Пусть звонок, пусть короткое смс. Любой знак внимания оживит скорбно тлеющую нить накала между нами.

— Спасибо, — улыбаюсь.

Рассказываю о жемчужном комплекте, хвалю будущего супруга. Не выдаю истинных терзаний, загоняю раскалённую занозу глубже, в очередной раз преодолевая боль.

Жутко тянет исповедаться. Выложить настоящую историю от начала до конца, как на духу, ничего не утаивая, не подбирая выражения, не заморачиваясь над эвфемизмами.

Но нельзя.

Проглочу слабость, запью горечью. Заткнусь, зашью рот суровой нитью. Не проболтаюсь.

— Поздравляю! — лучшая подруга возникает на пороге с лаконичным почтовым конвертом в одной руке и с воздушными шариками в другой

Маша опаздывает на час, а я не в обиде. Спешить некуда и незачем. На вечер заказан столик в модном клубе «Me gusta», ибо набивший оскомину «Адмирал» отправлен на заслуженный покой. Однако нет ни малейшего желания отрываться под ритмы зарубежной эстрады.

Сколько не танцевала? Тысячу лет. И ещё столько же не захочу.

Бал в замке Руж, лорд-псих, незавершённый виток вальса.

Маски прочь? Не смешите. Есть вещи, от которых невозможно избавиться.

Проклятая Фортуна. Ненавижу.

«Тогда пляши», — советует скептик внутри.

Выражай гнев, выплёскивай энергию, не храни в себе, не замыкайся. Выпусти демонов в ночь, позволь пламени гореть. Не сдавайся, устанавливай правила. Не зря вырядилась в шлюху. Будь ею. Без тормозов, без ограничений. Смелее. Взорвись и освободись.

«Не забудь о главном, — заявляет многозначительно, берёт паузу и рявкает: — Положи х*й на эти пафосные п*здострадания».

Мотивирует, не правда ли?

Банкет завершён, вызываюсь помочь маме с мытьём посуды. Ничто не предвещает беды. Нет ни грома, ни молнии. Даже капли дождя не барабанят по стеклу. Вытираю тарелки, параллельно глушу шампанское. Между прочим, пью весьма элегантно, из своей детской чашки с фиолетовыми бегемотиками.

— Лора, — раздается вкрадчивое обращение.

— У? — выдаю нечленораздельно, активно лечу психическое расстройство алкоголем.

— Я видела Стаса, — ровно и спокойно, совершенно безоблачно.

Никаких хлопушек, никакой барабанной дроби. Но от подобных объявлений и помереть не долго.

Поперхнувшись шампанским, начинаю надрывно кашлять, стучу кулаком по груди.

— Что? — уточняю осипшим голосом. — Где? Когда?

— Около недели назад, в супермаркете, — мама выключает воду, поворачивается и с удивлением изучает мою порядком обалдевшую физиономию.

— Почему раньше не сказала?! — восклицаю возмущённо.

— Думала, знаешь, — пожимает плечами.

Оскорбительная шутка.

— И молчу? — не перестаю офигевать.

— Ты часто молчишь. Лишний раз словом не обмолвишься, постоянно не договариваешь, избегаешь откровенности, — вздыхает. — Бабушка переживает. Ты очень отдалилась от нас.

В её глазах столько боли, что мне становится стыдно. По-настоящему.

Мужики приходят и уходят, вдребезги разбивают мечты, плюют на осколки, не клянутся в любви до гроба, не хранят верность. А семья всегда рядом. На первом месте? Нет, вне всяких мест и категорий.

Сегодня утром я облажалась. Почти убила себя. Практически преступила черту.

Зачем? Ради чего? Какого хрена эта убийственно гениальная идея поселилась в бедовой голове? Кому и что я собиралась доказать?

Бедную девочку обидели, не поставили в известность о грядущем и минувшем, не включили в элитный список доверия Александра фон Вейганда.

Отличный повод для суицида. Нужно забиться в угол, нарыдаться всласть, потом порезать вены или выпрыгнуть из окна. Алгоритм прост до безобразия, именно так поступают в трудных ситуациях. Сливаются в унитаз, самоуничтожаются, даже не пытаясь разобраться с проблемой.

Правильно, не расхлёбывай дерьмо. Наоборот, торжественно и с почестями нагадь сверху кучу побольше. Пусть все поймут, оценят и пострадают.

Пока Диана будет дальше подбивать клинья к моей собственности, я окажусь в гробу, чем невероятно обрадую близких людей. Венки со слезоточивыми надписями, аккуратная ограда вокруг могилки, крышесносные поминки. Не картина, а загляденье.

Еб*ть, я идиотка!

Хуже тупорылых футболистов, которые просерают чёткий гол, решающий исход финала. Хуже безмозглых водителей, которым папа частенько обещает засунуть бейсбольную биту прямо в…

Ну, приблизительно по гланды и совсем не с классической стороны.

— Всё нормально, мам, — улыбаюсь. — Ничего от вас не скрываю. Просто грустно, ведь не знаю, когда смогу приехать опять.

Если, вообще, смогу.

— Но сейчас речь не обо мне, а о Стасе, — нервно постукиваю пальцами по столешнице. — В последний раз я видела его за неделю до свадьбы. С тех пор ничего не изменилось.

Сущие пустяки — я заняла вакансию бесправной рабыни миллиардера, потом успела переквалифицироваться в польскую баронессу, познакомилась с убийцами, садистами и прочими няшными сильными мира сего. Даже влюбилась по уши в одного из них, пережила ложную беременность, разгадала несколько жутких тайн.

Короче, нет времени объяснять. Сплошная постная фигня.

— Это точно был Стас? — необходимо внести ясность.

Паранойя не дремлет.

— Да, — подтверждает мама.

Маниакально-депрессивный психоз порой неслабо помогает докопаться до истины.

— Как ты можешь быть уверена? — автоматически ищу подвох.

— Он поздоровался со мной.

Охренеть.

— Ублюдок, — выполняю корректный перевод.

— Что за выражения, — журит за сквернословие.

— Мам, он подставил меня накануне свадьбы! — осекаюсь и спешно исправляюсь: — Хм, послал. Послал, а не подставил. Он пропал, ничего не сказал, тупо свалил в закат.

Оставил на память нехилый долг Киевской братве. Пятьсот кусков зелени, за которые нас всех собирались пошинковать на капусту скальпелем.

— Стас не мог поступить так без серьёзной причины, — уверенно заявляет и бросает сакраментальное: — Он же любит тебя.

— Ой, ладно, — раздражённо отмахиваюсь. — Прошла любовь, завяли помидоры, а сок томатный не волнует кровь.

— Это видно, — не сдаётся. — Если Дориан вызывает у меня подозрения, то в Стасе я ни на миг не сомневалась. Иначе не отпустила бы тебя в Киев.

— Конечно, — фыркаю. — Идеальный жених.

Чёртов мошенник.

— Иногда создается очень странное впечатление, — протягивает задумчиво. — Будто Дориан играет роль.

— На Дориана я готова целиком и полностью положиться, — пресекаю бунт.

Парень скорее повесится, чем кинет меня. Его верность щедро оплачена.

— Но Стас, — хмурюсь. — А как он выглядел? Руки-ноги целы?

— Выглядел хорошо, немного похудел, — прелестный ответ.

— Может, вы и поболтать успели? — закипаю.

— Только поздоровались, — признаётся мама. — Я сначала не поняла кто это. Потом хотела догнать, но его уже не было.

— Этого козла быстро след простыл, да? — вспыхиваю во сто крат сильнее: — Стоп. Что это мне напоминает? Точно! То, как он смылся перед нашей свадьбой. Скотина неблагодарная. Я на него лучшие годы жизни потратила.

— Вы же месяц встречались, — замечает осторожно.

— Значит, лучший месяц своей жизни! — охотно исправляюсь.

— Мне было бы спокойнее, если бы ты осталась со Стасом, — заявляет открыто. — Он мне нравился намного больше Дориана.

— Он бросил меня, — пытаюсь достучаться.

— Должна быть причина, — не намерена отступать.

Упёртая женщина. В кого же она такая?

— Причина есть, — обиженно поджимаю губы.

Стас — грёб*ный аферист.

— Он сволочь последняя, — произношу вслух. — Блин, данной фразой я оскорбила всех сволочей. В моём лексиконе нет определения подходящего для этого гада! Чтоб его…

— Ты к нему неравнодушна, — прерывает.

— Я ему смерти желаю, — мстительно ухмыляюсь. — Медленной и мучительной.

— Ты не можешь простить, вполне естественно, — обезоруживает. — Но Стас любил и любит тебя. Это странно, что он пропал. Жаль, я не сообразила его расспросить. Вот увидишь, он ещё появится и всё расскажет. Там какая-то тёмная история.

Звонок в дверь спасает меня от внеочередного приступа рефлексии.

Интересно, кто пожаловал?

Если не фон Вейганд, пускай проваливает.

Ладно, сегодня знаменательный день, нужно быть добрей.

Если не фон Вейганд, не Джерард Батлер и не Нейтан из «Отбросов», то даже на порог не пущу.

Не смотрю в глазок, не хочу испортить сюрприз.

Надеюсь, это не распространители вакуумных пылесосов, не Свидетели Иеговы и не сектанты сомнительных косметических марок.

— Приветик, — обольстительно улыбается мой самый страшный кошмар.

— Зачётный сюрприз, лорд Мортон, — хвалю перед тем, как грохнуться в глубокий обморок.

Шучу-шучу.

Снова повелись? Да ладно, не верю. Что реально купились на такой примитивный развод? Капли успели глотнуть? Валерьянку али покрепче? Эх, ничему вас жизнь не учит.

Гоню инстинктивно, по привычке. Пора бы уже привыкнуть.

— Привет, Леонид, — отвечаю вежливо и скучно.

Хотя жажду озвучить куда более незаурядную речь.

Например, поражённое:

— Тоже жив и здоров. Какого чёрта?! Ладно, Стас, он мошенник со стажем, но у тебя-то нет мозгов, чтобы долго скрываться.

Или сетующее:

— Похоже, в нашей поисковой бригаде трудятся сплошные бездари. Иначе тебя бы давно вычислили и пристукнули. Или долго пытали бы, а после пристукнули. Или пытали бы так, что лучше бы пристукнули. Разница не принципиальна.

Бывший не догадывается о нависшей над ним опасности. Счастливо лыбится, протягивает стандартные семь роз и коробку конфет.

— Поздравляю, — оглашает торжественно.

— С чем? — удивлённо округляю глаза.

— У тебя сегодня день рождения, — спокойно напоминает.

— Кто сказал? — подозрительно хмурюсь.

— Вижу цветы и воздушные шарики, — наглец успел рассмотреть компрометирующие декорации.

— Не подглядывай, — пытаюсь захлопнуть дверь, но тщетно — нога Леонида мешает.

— Харе ломаться, пора раздеваться, — не сдаётся, роняет щедрые дары на пол, рвется в коридор.

Как мило. Прямо ностальгия одолевает. Бедняга повторял сие выражение аки мантру, когда в очередной раз шёл на штурм неприступной крепости, то бишь меня.

— Завязывай долдонить эту дурацкую фразу, — стараюсь вытолкать его на лестничную клетку. — Неужели с её помощью удалось хоть кого-нибудь развести на секс? Раньше не прокатывало. Думаешь, сейчас подфартит?

— Завязывай копошиться в прошлом! — восклицает с долей обиды, изо всех сил стремится отыскать брешь в обороне.

— «Копошатся» в дерьме, ну, на худой конец в навозе, — неожиданно возникает на арене граммар-наци. — А в прошлом «копаются», туда возвращаются, там ностальгируют на пепелище, перечитывая старые письма, погружаются в гипнотический транс, сотканный из сожалений и несбывшихся мечтаний.

— Умница моя, — запечатлевает короткий поцелуй на лбу и хамски ржёт.

— Давно не твоя, — отстраняюсь, отступаю от греха подальше.

— Как скажешь, — не спорит, однако прожигает взглядом насквозь.

— Спасибо за подарочек, — киваю в сторону презентов, которые в ходе сражения оказались разбросаны по коридору.

— Всегда к вашим услугам, — приседает в дурацком реверансе.

— Неужели до сих пор помнишь адрес? — интересуюсь для порядка.

— Конечно, — заявляет с полной уверенностью.

— Но я могла переехать.

— Но не переехала.

Наивный. Откуда такие берутся? Загадка.

— А если бы меня тут не было? — улыбаюсь.

— Поцеловал бы дверь и свалил нафиг, — подмигивает.

Флюиды так и прут, ощущаются кожей.

Смотри и плачь, фон Вейганд. Твоей шлюхе плевать хотелось на запреты. Напропалую флиртует с бывшим парнем. Даже не стыдно ни капельки. Давай, отругай, отшлёпай по попе, оттрахай в грубой форме.

Ой, прости. Забыла, что ты за тысячи километров отсюда, поэтому не сумеешь дотянуться и осуществить справедливое наказание. Наслаждайся беспомощностью. Таким знакомым мне чувством.

— Буду отмечать в “Me gusto”, - прозрачно намекаю.

— Приглашаешь? — брови Леонида удивлённо ползут вверх, подобно их обладателю не верят в нежданно-негаданно свалившееся счастье.

— Сам решай, — отвечаю равнодушно. — Через полчаса я, мой американский жених и Маша вызываем такси.

Парень присвистывает.

— Прямо совсем жених? — решает уточнить.

— Прямо очень жених, — развеиваю сомнения.

— Жду вас внизу, — разводит руками, медлит, после прибавляет для ясности: — Красная Mazda.

— Настоящая? — приходит мой черёд поражаться.

— Игрушечная, — ухмыляется и с наигранным возмущением заявляет: — Че я лох какой без колёс по городу мотаться?

— Вот это гости, — папа появляется в коридоре. — Ничего себе наглёж средь бела дня.

— Уже вечер, — спешно замечает Леонид, невольно начинает отступать назад.

— Помнишь, я говорил: увижу на пороге — закопаю, — произносит обманчиво-спокойным тоном, вздыхает и продолжает: — Я не нарушаю обещания.

— Помню, — нервно сглатывает, пытается оправдаться: — Кто старое помянет, тому глаз вон.

— А кто забудет, тому оба, — пожимает плечами. — В общем, отлучусь за своей двустволкой.

— Папа шутит, — заверяю примирительно, обращаюсь к отцу: — Солдат ребёнка не обидит, разве не так?

На горизонте возникают внушительные габариты Дорика.

— Что за бугай? — доселе светлый лик бывшего омрачает печаль.

— Мой американец, — представляю радостно, работаю по всем направлениям: — My friend Leonid. (Мой друг Леонид.)

— Nice to meet you, (Приятно познакомиться,) — привычно скалится жених.

— Ну, до скорого, — запал окончательно тухнет, Леонид ракетой устремляется на выход, вероятно, жалеет о поздравительном визите.

Но поздно, батенька, пить «Боржоми», когда почки отвалились. Катафалк давно заказан, музыкантам щедро заплачено. Ретироваться нельзя, придётся выложиться по полной программе, иначе нельзя.

— Ты издеваешься?! — Маша бурно реагирует на спонтанное дополнение в составе нашей делегации.

— Нет, экономлю семейный бюджет, — сочиняю на ходу. — Лёнчик подвезёт нас, нечего тратиться на буржуйское такси. Потусуемся и расслабимся, вместе же веселей.

— Ты с ним встречалась, ты с ума по нему сходила, — выдвигает смехотворные аргументы. — Это неправильно, сталкивать лбами Дориана и…

— Ой, не грузи, — обрываю словесный поток. — С каких пор вступила в партию зануд?

— С таких, что у тебя скоро свадьба, а ты собираешься наставить будущему мужу массивные рога.

Отдаю должное интуиции. Догадка недалека от истины.

Впрочем, я не настолько сбрендила, чтобы переспать с одним назло другому. Как минимум негигиеничное решение, как максимум преступление, грозящее смертным приговором.

Однако подразнить, раздраконить, вывести из состояния равновесия — за милую душу. Нельзя отказываться от удовольствия. Если подвернулся отличный шанс развлечься, грешно им не воспользоваться. Верно?

Когда в жизни ничтожно мало приятностей, лучше использовать любую возможность на полную катушку.

— Do you mind if my friend who used to be my boyfriend many years ago will join us tonight? (Ты не против, если мой друг и по совместительству мой бывший парень присоединится к нам этой ночью?) — скромно дополняю: — In the club. (В клубе.)

Дориан мысленно анализирует полученные инструкции, ищет требуемый пункт и, кажется, не находит. Запрета не получено, а значит:

— I don’t mind, (Не против,) — раздаётся закономерный ответ.

— Между нами никаких секретов, — заявляю с неподдельным самодовольством. — Полное взаимопонимание.

- “Many years ago” mean “three years ago”, («Много лет назад» подразумевает «три года назад»,) — глаголет Маша на ломанном английском, хватается за соломинку, надеется пробудить подозрения.

— It doesn’t matter, (Не важно,) — американец непреклонен. — I trust Lora in everything. (Я во всём доверяю Лоре.)

— Вот и чудно, — потираю ручки в предвкушении.

— Ты планируешь всех своих мальчиков собрать? — скептически спрашивает папа.

— О, да, — киваю и расплываюсь в дебильной улыбке.

Жаль, главный мальчик на спектакль не придёт. Может, заценит репортаж с места событий?

Давайте начистоту.

Думаете, перегибаю палку? Зря подставляю Леонида и нарываюсь на неприятности? Ой, ладно. Парень давно обречён, при любом раскладе получит люлей за бескорыстную помощь мне.

Думаете, надо остановиться, перевести дыхание и отказаться от коварных планов? Ведь куда разумнее накатить пузырёк валерьянки, устроиться в уютной кроватке и видеть сладкие сны до рассвета? Не соглашусь. Подобный вариант не актуален.

Начхать на занудные доводы здравого смысла.

Хочу крушить и ломать. Окружающих, саму себя, кого получится — не принципиально.

Хочу выпустить на волю внутреннего зверя. За последствия не отвечаю.

Я зла. Очень зла. Наверное, заметили.

Желаете пикантных подробностей? Приходите завтра, а сегодня соблюдайте технику безопасности. Отойдите подальше от клетки.

Как говорят у нас на Родине: не стоит доёб*ваться до раненого медведя. И уж точно не стоит доёб*ваться до раненной меня. Не стоит мешать безумию.

Запасаемся поп-корном, морально готовимся к впечатляющему действу.

Lights! Camera! Action!

(Свет! Камера! Экшн!)

***

«Ну, какой же новый год без даты, без даты?

Дата у нас есть, с 31-го на первое…»

— Фу, переключи, — взмолилась Маша. — Сейчас даже не Новый год!

Леонид рассмеялся, нарочно сделал громче. Звуки нереально шедевральной композиции от невероятно гениальных артистов Насти и Потапа наполнили салон авто, вызывая у неблагодарных обывателей смешанные чувства, дрожь в позвоночнике и лёгкую тошноту.

«Мы поем на нашей вечеринке,

И танцуем танцы неприличные»

— Это психологическая атака? — иные версии отпадают.

— Подожди, — строго грозит пальчиком. — Сейчас будет самый классный момент.

«Ждут под елкой манда-мандаринки, мандаринки.

Мне так хорошо аналогично»

— Манда-манда-мандаринки, — Леонид продолжает подпевать, даже когда лучшие строки миновали, определённо издевается.

— Мандаринки у кого-то вместо мозга, — негодует Маша.

— Сбавь скорость, — включаюсь в непринуждённую беседу я. — Не хочу умереть под эту дурацкую песню.

И только Дорик сохраняет завидное спокойствие. Хладнокровная скотина.

Гордо расположился на переднем сидении, по правую руку водителя. Возможно, получает удовольствие от стремительного полёта ядовито-красной Mazda по ночным улицам города.

Что с него, непритязательного иностранца, взять? Слов не разбирает, кайфует от ритмов музыки.

В общем, тихой сапой, выжимая сто километров в час, обгоняя все встречные и поперечные машины, жестоко истязаемые хитом поза-поза-позапрошлого сезона, мы добрались до клуба “Me gusto”.

Welcome to Hell. (Добро пожаловать в Ад.) Однако Hell ain't a bad place to be, то есть не такое уж плохое место, вполне можно потусить, особенно в хорошей компании.

Новое злачное место полностью вытеснило старый-добрый «Адмирал», подкупая публику заманчивыми акциями типа «закажи одну порцию виски — получи целых три в подарок, а за тележку до дома изволь доплатить» и приманивая жадный до зрелищ народ известными ди-джеями, пи-джеями, танцорами пилонного жанра.

В общем, теперь местная гопота, тьфу, элита собирается здесь.

Сдаёшь верхнюю одежду в гардероб, проходишь по узкому тёмному коридору, а потом попадаешь в главный зал с гигантским танцполом в форме гитары. Точнее нескольких гитар. Слой за слоем накладывается друг на друга, каждый подсвечен голубоватым сиянием изнутри, а вместе они образуют многоуровневую систему. В центре красуются сверкающие шесты. Восемь штук, а девятый располагается на возвышении посередине.

Стильный интерьер придаёт общей атмосфере разврата особую изысканность и даже некую утонченность.

Огромные аквариумы с экзотическими водоплавающими встроены в стены, невольно приковывают взгляд и поражают оригинальностью. Натяжной потолок серебристо-фиолетового цвета кажется зеркальным. Забавные подвесные светильники в виде сомбреро добавляют фривольности.

На втором этаже находятся VIP-залы для избранных гостей. Беспредел, творящийся в великолепных чертогах, надёжно скрыт от посторонних глаз тонированными стеклами.

Подобно простым смертным, мы заказали обычный «диванчик». Хоть иногда надо быть ближе к народу.

Администратор проводит нас к деревянному столу, вручает меню, желает приятного вечера.

«Диванчики» в основном зале отделены перегородками, чтобы люди не стеснялись чужого внимания и могли заниматься любыми неприличными вещами.

Рассеянный свет пронизывает пространство насквозь, растворяет границы. Тихая мелодия льётся из динамиков, расслабляет, служит лёгким аперитивом перед основным блюдом.

Такой себе лаундж.

Располагаемся поудобнее, заказываем роллы, шампанское и нектар из голубой агавы. Проще говоря — текилу. Ещё проще — самогон.

Градус повышается, вечеринка набирает обороты, сентиментальные треки сменяются более жёсткими. Классическое иноземное Moby — Find My Baby уступает место более хардкорному и патриотичному The HARDKISS — Make-Up.

Напиваюсь, медленно, но верно ступаю на пагубную тропу алкоголизма. Приторная газировка совершенно не вставляет, обращаюсь к тяжёлой артиллерии.

Белая смерть заживляет раны. Обжигающий алкоголь дурманит. Кислота разъедает грусть.

Мне нравится сам процесс. Соль — текила — лимон. Нравится повторять его раз за разом.

Вновь и вновь. По венам, прямо в кровь.

Притупить эмоции, загнать боль в угол.

Позволить глубокому голосу вокалистки проникнуть под кожу:

«You wonna be my lover

Don’t you realise it’s insecure?»

(«Ты хочешь быть моим любовником,

Неужели не понимаешь, что это небезопасно?»)

Быть моим любовником действительно небезопасно.

— Отвали, — сбрасываю осмелевшую ладонь бывшего с колена.

Чего так пялишься, Леонид? Совсем страх потерял? Подотри слюни, не позорься.

— Everything is all right? (Всё нормально?) — уточняет Дорик.

Киваю.

Не помню, о чём идёт разговор потом, не помню, над чем мы радостно смеёмся.

Не помню ничего вокруг.

Реальность расплывается, сливается в единый поток черноты, расцвеченный лишь яркими вспышками светомузыки.

Крутая композиция. Действительно крутая, без шуток. Вроде бы знакомая, сложно сказать. Лень запускать всезнающий Shazam*.

*программа, осуществляющая поиск информации о песнях (прим. авт.)

Стоп.

Что за фигня?

Кажется, я танцую.

Блин, танцую на танцполе. Хотя логично. Где же ещё это делать? Лилового дивана не видно, деревянного стола тоже нет. Маша и Дорик? Пропали, утрачены из поля зрения. Зато куда не глянь — абсолютно неизвестные извивающиеся тела.

— Тоскую по тебе, — влажный поцелуй в шею, обжигающий шёпот: — Тоскую жутко.

— Прекрати, — брезгливо морщусь, отстраняюсь.

— В моём сердце кровавая рана, — продолжает пьяные признания Леонид, нагло заключая в объятья, притягивает. — Не могу тебя забыть. Сколько не было девчонок, все отличаются, все не те. Все не ты.

— Мне жаль.

Лгу, на самом деле, мне плевать.

— Люблю, — руки бывшего как бы нечаянно соскальзывают ниже, вдоль позвоночника к пояснице.

— Нет, — решительно отталкиваю парня.

Устремляюсь вон, подальше отсюда, от гудящей толпы и оглушительного боя динамиков. Жмурюсь, закрываю уши, содрогаюсь.

Господи, так больно.

Ну, почему?

Почему опять?

Неотвратимо трезвею. Сбрасываю остатки злобы наземь точно чешую, моментально забываю про разумное, доброе, вечное.

Возвращаюсь в утро, в свою ванную. По кончикам пальцев стекают минуты, по кончикам пальцев стекает моя собственная жизнь.

Жизнь… разве есть жизнь без него? Без того, чьё имя слишком больно называть.

Больно… неужели теперь всегда будет настолько больно? Невыносимо, непостижимо, невозможно.

Кто-то толкает меня, едва удерживаю равновесие, хватаюсь за край платформы. Взор инстинктивно движется выше, упирается в сверкающее серебро шеста.

Новый трек, будто разряд электрического тока. Целая череда разрядов разной степени мощности.

Знак судьбы или обычное совпадение?

Не особо фанатею от техно, не прусь по дабстепу. Вообще, не слишком разбираюсь в модных тенденциях. Но эта композиция заводит невероятно сильно. Чёткая, ритмичная и вместе с тем плавная, гипнотическая, погружающая в иную Вселенную. Порочную, манящую, желанную. Вселенную, где не существует ограничений, где дозволено всё, без скучных исключений.

Усмехаюсь, расправляю плечи, делаю шаг вперёд. Поднимаюсь по ступенькам, затыкаю пискливый возглас стыдливости, уверенно достигаю вершины.

Пленительно нежно, с физически ощутимым придыханием из динамиков доносится — You may be a bad machine.

Возможно, ты…

Чёрт, нет.

Ты можешь быть…

Damn. (Проклятье.)

Затрудняюсь с переводом. Плохая машина? Устройство с неисправностями? Совсем как я. Модель, вышедшая из строя. И починить, исправить неполадки может только один человек на свете.

Хм, scheissegal. (Хм, пофиг.)

Обхватываю гладкую поверхность пилона.

Чему учила чокнутая тренерша? Не важно, всё равно не сумею повторить.

Хотя…

Какая разница. Целиком и полностью отдаюсь музыке. Неспешно, чувственно, стараясь поймать нужную волну.

И ловлю.

Погружаюсь глубже, опускаюсь ниже. До упора, до дрожи, до изнеможения.

Чарующе, с долей стеснения, с оттенком разврата.

Поруганная добродетель, распятая страстью. Надкушенный плод, низвергающий святость в грязь. Дикий зверь, обезумевший от боли и ужаса.

Движение бёдрами — быстрее, сильнее, горячее. До трепета в напрягшемся теле, до леденеющей кожи, неотвратимо покрывающейся испариной.

Меня лихорадит.

Не от музыки, не от танца.

Странное и жуткое чувство, будто за мной наблюдают.

Сжимаю пилон, крепче впиваюсь пальцами. Облизываю пересохшие губы.

Прыжок. Поворот.

Обнимаю шест ногами. На мне чулки, очень подходящие к случаю. Здесь нужно держаться голым телом, капрон только скользит.

Замираю в коронной позе «стульчик». В той единственной позе, которую помню.

Пилон вращается. Вращаюсь и я.

Аплодисменты талантливому аматору. Свист, подбадривающие возгласы. Краем глаза замечаю пару осмелевших девиц вроде меня. Повторяют подвиг, лезут на другие шесты, извиваются, словно клубок змей.

Эйфория от успеха толкает на подвиги. Затаив дыхание, отпускаю руки, отклоняясь назад.

Выгибаю спину, красиво и эротично, соблазняюще.

На изломе, на грани отчаяния, на последнем издыхании.

Меня бьёт озноб.

Не от авантюры, не от напряжения.

Необъяснимое и завораживающее чувство, будто чьи-то горячие и сухие ладони касаются плоти, неспешно ласкают, вырывая из груди надсадные стоны, обращают лёд в пламя.

Мелодия обрывается, танец окончен. Но я по-прежнему ощущаю покалывание в каждой клеточке тела.

Отхожу от пилона, поправляю платье, игнорируя плотоядные взгляды. Спускаюсь, собираясь найти свою компанию. Желательно Машу или Дорика.

Впрочем, соглашусь и на Леонида. Если только он не слишком перевозбудился от увиденного.

— Эй! — восклицаю недовольно, когда какой-то козёл неожиданно хватает меня за плечи, явно не намереваясь отпускать.

— Тише, — прямо по курсу возникает здоровенный амбал.

— Какого чёрта? — тщетно пробую освободиться.

По бокам появляется подкрепление, ещё двое подозрительных субъектов шкафоподобной наружности.

Самое время паниковать.

Оглядываюсь по сторонам в надежде на помощь. Ни одного знакомого лица. Где хренов Дориан, когда так нужен? А бывший куда подевался?

Ладно, здесь полно людей, надо просто заорать. Никто не посмеет тронуть девушку в битком набитом зале.

— Тише, — повторяет амбал, наклоняется ближе и настоятельно советует: — Сохраняйте спокойствие, иначе можете серьёзно пострадать.

Что-то холодное упирается между лопаток, и моей богатой фантазии достаточно, чтобы представить дуло пистолета.

— Не заставляй стрелять в тебя, крошка, — сообщает мне на ухо козёл, чуть ослабляет хватку.

Значит, это реально дуло пистолета, что уже как бы намекает — ничего положительного не жди и не строй далеко идущие планы.

Вот бл*ть.

Я хотя бы успею помолиться перед смертью? Получу отпущение грехов?

— Пойдём, — толкает к выходу.

Не остаётся ничего кроме как подчиниться.

***

Рот грубо затыкают кляпом, руки резко заводят за спину — сталь обжигает запястье, раздаётся металлический щелчок. На голову набрасывают мешок. Плотная тёмная ткань полностью закрывает обзор. Становится труднее дышать.

Фильм ужасов? Увольте, фальшивку не потерпим. Всё настоящее, никаких декораций. Отработаем гонорар до копейки.

Со мной особо не церемонятся. Тащат вперёд, видимо к машине. Всего несколько шагов. Отворяется дверца авто и меня заталкивают в салон. Амбалы усаживаются рядом, слева и справа.

Чьи ребята? Фон Вейганда или Мортона?

Стойкое дежавю, не правда ли? Тогда опасалась Доктора, сейчас же ставки взлетели до небес, приобретая гораздо более угрожающие масштабы.

Хочется надеяться на лучшее, отчаянно пытаюсь проснуться от кошмара, сбросив липкие путы жуткого сна.

Безрезультатно.

Считаю удары сердца, считаю повороты по дороге. Стараюсь определить путь, понять, куда именно везут.

Только что это даст?

Спастись не удастся. Элементарно страшно сопротивляться. Не тяну на героиню крутого блокбастера, которая легко разбрасывает мускулистых мужиков по разным углам, ломает кости и выбивает зубы на раз. Ну, а я кто? Никто, рядовая неудачница.

Едем недолго, минут пять, и мягко притормаживаем.

Значит, находимся в центре города, не на выселках.

Выжидаем немного, двигаемся дальше, вниз.

Заезжаем во двор или в гараж? Трудно определить.

Останавливаемся окончательно. Двигатель умолкает.

Меня вытаскивают наружу, подхватывают под локти, увлекают в неизвестность. Едва успеваю передвигать ноги, постоянно спотыкаюсь. Высоченные каблуки не способствуют устойчивости. К тому же асфальт странный. Не то брусчатка, не то криво положенная плитка.

Где мы?

Не чувствую холода, полностью парализована животным страхом.

Разумеется, моё пальто не догадались забрать из гардероба. Похитили невинную жертву в чём была.

Маленькое чёрное платье — не лучшая одежда для местной весны с температурой в ноль градусов.

Быстро оказываемся в помещении. Хлопает дверь за спиной. Поднимаемся по лестнице. Одни пролёт, второй. Идём по коридору. Замираем на мгновение и ступаем дальше.

Что это за здание? Офис? Не припомню в этом районе. Отель? Слишком тихо. Дом? Вполне вероятно. Лихорадочно перебираю в уме знакомые здания.

Меня отпускают. Не удерживаю равновесие, падаю на пол не слишком грациозно, будто подкошенное дерево. Больно ударяюсь коленом, взываю от неприятных ощущений. Рада бы заматериться, но кляп мешает.

Похитители не удостаивают словом. Спешно удаляются. Напоследок клацают дверным замком. Неужели запирают на ключ?

Охренеть.

Дебильные предосторожности. Как будто улизну отсюда скованная наручниками, с мешком на голове, в шлюшном прикиде.

Сначала продолжаю вести счёт времени, но быстро сбиваюсь. Мысли путаются, сбивают с толку, вводят в заблуждение. Пробую анализировать ситуацию логически, разобрать по полочкам, закономерно лажаю. Паникуя, теряю стройность суждений.

Мама, мамочка, спаси, пожалуйста.

Как страшно.

Не хочу умирать. Только не так. Не в такой день, не здесь и не сейчас. Потом сдохну с радостью, чуток позже, лет эдак через сто. Потеряв остатки здравого смысла, погрязнув в маразме. Когда начну мочиться под себя и…

Блин, основательно подпорчу пафосность момента, но из песни слов не выкинешь.

Кажется, ещё немного и я реально обмочусь. Прямо на этот чудесный мягкий ковёр.

Может, таки предпринять попытку к бегству? Подобные штуки лихо получаются на экране кино.

Ну, почему не умею открывать наручники шпилькой для волос? Проклятье, у меня нет шпилек. Кстати, почему?

Скептик внутри не торопится подать голос. Зассал, бедняга.

Эх, что же делать. Просто ползти? Громко стонать? Не очень-то выходит орать с кляпом во рту.

Не знаю, как долго валяюсь, распластавшись на боку. Руки и ноги затекают, теперь становится по-настоящему прохладно. Начинаю дрожать. Буквально зуб на зуб не попадает, сотрясаюсь точно в лихорадке.

Ключ снова поворачивается в двери.

Вздрагиваю от неожиданности, чувствую, как по телу тягучей свинцовой волной разливается жар. Стараюсь не шевелиться, застываю, притворяясь мёртвой.

Ох, сейчас начнётся самое интересное.

Ковёр заглушает звук приближающихся шагов.

Господи, не бывать этому.

Пульс сходит с ума, бьёт все допустимые рекорды, пронзает виски раскалёнными иглами.

Боже, невозможно.

Забываю дышать, забываю собственное имя. Не смею довериться горько-сладкому предчувствую.

Господи, боже мой…

Мешок срывают с головы одним движением. Быстро и резко. Спутанные пряди волос закрывают лицо.

Темнота.

Глаза наполняются слезами. Моргаю, кивком отбрасываю непослушные локоны, впиваюсь взглядом в мрачную фигуру, возвышающуюся неприступной стеной.

Мой Бог. Мой Дьявол.

Мой?..

Небрежно толкает носком сапога под рёбра, заставляет повернуться на спину, пристально рассматривает, а потом наклоняется ниже. Проводит пальцами по щеке, едва касаясь, почти ласково. Привычным движением наматывает волосы на кулак, тянет, вынуждая глухо простонать. Упивается властью, наслаждается превосходством, подчиняет горящим взором.

— С Днем Рождения, — мягко поздравляет фон Вейганд.