Глава 14.3

Даже высшее филологическое образование не позволяет подобрать нужное слово.

Нечто неуловимо меняется, и я не в силах это постичь. Не в силах проанализировать, ухватить и до конца размотать тончайшую нить.

Бедная маленькая девочка заперта тет-а-тет с монстром. С безжалостным чудовищем, с живым воплощением тьмы.

Что ей остаётся, кроме как…

— Бери, — говорю тихо, но отчётливо.

— Нельзя, — отвечает глухо. — Это сотрёт тебя.

Пальцы фон Вейганда вновь пленяют мои плечи, притягивают ближе, не встречая ни малейшего сопротивления, чертят неведомые рисунки на покрытой испариной спине.

— Я сотру тебя, — шепчет на ухо. — Этого не хочу.

— Вот и граница, — предательская дрожь сотрясает тело. — Ты её чувствуешь.

— Сейчас чувствую, — шумно выдыхает.

— Я в тебе не сомневаюсь, — закрываю глаза, чтобы не разрыдаться. — Уж поверь, просто так не сдамся, терпеть всякую хрень и молча обтекать тоже не стану.

— Иногда мне кажется, ты послана спасти меня, а иногда… — смеётся, искренне, беззаботно и всё же с долей грусти.

— Что? — осведомляюсь возмущённо. — Давай, признавайся!

— Я убивал. Этими руками, — крепче сжимает в объятьях. — Я пытал и уничтожал, отнимал жизни. Я ни о чём не жалею, не испытываю чувства вины. Помнишь? Я собой целиком и полностью доволен.

Ох, такое вряд ли забудешь.

— Говоришь так, будто это что-то плохое, — замечаю иронично.

— Твой юмор поражает, — хмыкает.

— Надеюсь, в самое сердце? — нервно улыбаюсь.

Если бы не юмор, на крышку моего гроба давно бы сыпались комья земли. А я покоилась бы с миром. Уютно, сухо, комфортно.

И нафига мне юмор?! В отставку злостного гада!

Требую отдохновения.

Хотя бы чуть-чуть мира и добра.

— Я не остановлюсь, — разрывает контакт. — Продолжу делать всё то же самое, добиваться новых целей.

— Ну, хорошо, — киваю.

— Хорошо? — его тон пропитан сарказмом.

— Чего ты ожидал? — всплеснув руками, опираюсь о стеклянную дверь. — «Встань на путь исправления, позволь свету наполнить душу, исцелись и возродись» или «имей совесть, откажись от жестокой борьбы за власть, забудь о мирских удовольствиях, отринь пагубные привычки»? А может — «раз ты такой плохой, никогда не прощу, проваливай нах»?

Фон Вейганд не перебивает, слушает внимательно.

— Не дождешься, — демонстрирую ему выразительную дулю. — Я не отстану.

Переминаюсь с ноги на ногу, проклиная чёртовы туфли. Мало того, что ходить нереально, ещё и натирают. Опираюсь о ручку двери, дабы сохранить равновесие.

— Кто-то должен быть сверху. Закон природы, — нервно веду плечами, стараясь прогнать озноб. — Одни управляют, другие подчиняются. Никаких существенных изменений на протяжении долгих столетий. Поэтому не грузись, расслабься, продолжай в том же духе. Убивай, пытай, уничтожай. Впрочем, ты и так не грузишься. Какие проблемы?

— Тебе опасно быть рядом, — его ладонь накрывает мою, сильно сжимает. — Но я не смогу тебя отпустить.

— Не отпускай, — прижимаюсь губами к его губам.

— Никогда не отпущу, — не отстраняется, но и не целует в ответ. — Даже если будешь молить на коленях.

— Боишься быть счастливым, отпустить контроль и наслаждаться моментом, — озвучиваю смелую догадку.

— Боюсь иного, — пытается повернуть ручку, чтобы открыть дверь, но механизм не поддаётся. — Возможно, мне придётся причинить тебе боль.

— Ай! — вскрикиваю и отдёргиваю ладонь, ибо в стремлении отворить балкон со мной особо не церемонятся, зажимают, будто в тисках. — Уже больно.

— Другую боль, — безрезультатно мучает ручку, вероятно, замок заедает. — Не сейчас, позже. Такую боль, которая будет сильнее, чем ты сумеешь вынести.

— Объясни, — жажду конкретики. — Пожалуйста, скажи нормально.

Обидно до жути, строптивая дверь привлекает фон Вейганда больше, нежели податливая я.

— Алекс, приём, — тщетно пробую привлечь внимание. — Эй, мы обсуждаем кое-что важное.

Мужчины неисправимы.

Далась ему эта дурацкая дверь?

Упёртый прямо как мой папа. Ну, или как я сама.

Может, врезать ему? Наступить на ногу? Вот шпильками неплохо бы воспользоваться. Или вазой, которую давно приметила. Вариантов масса.

А что если…

И, не удосужившись оценить масштаб вероятных последствий, выпаливаю памятный вопрос как на духу:

— Кто ты?

Показалось или нет? Неужели фон Вейганд действительно вздрогнул?

Очевидно, не показалось. Замирает, смотрит с удивлением, гадает, не ослышался ли.

Отлично, закрепим результат.

— Кто ты? — повторяю громче и твёрже, не отвожу взор.

Полные губы шевелятся, но до меня не доносится ни звука. В глазах вспыхивает ярость, рот кривится в оскале, обнажая ровные белые зубы, желваки буквально ходуном ходят, а вена на виске готова взорваться.

Чёрт, слегка сыкотно, когда он вот такой… бешеный, что ли?

— Прости, перегнула, — сжимаюсь в комочек, неловко оправдываюсь: — Пошутила… почему нельзя спросить. Ты же не патентовал этот вопрос, не заявлял на него авторские права…

Бл*ть.

Всё происходит слишком быстро. Даже нет возможности испугаться.

Фон Вейганд окидывает комнату безумным взглядом, оценивает обстановку, делает пару шагов в сторону, поворачивается спиной.

Будто в замедленной съёмке.

Наклоняется и поднимается, оборачивается, устремляется обратно, возвращается ко мне. Замечаю вазу в его руке, содрогаюсь от ужаса.

— Прочь, — звериный рык.

Замираю, не способна шевельнуться. Он грубо отталкивает меня, сбивает с ног. Падаю на пол. Но не кричу. Парализованная страхом, враз теряю голос.

Удар. Оглушительный звон. Осколки стекла каскадом сыплются вниз.

Проходит несколько бесконечно долгих мгновений, прежде чем понимаю — это фон Вейганд открыл дверь.

***

Не все йогурты одинаково полезны.

Хм, чуток иначе.

Не все ответы можно озвучить.

Некоторые даются легче, некоторые сложнее. А некоторые не даются вовсе. Сколько не пытайся, как не изворачивайся — ничего не получится.

Иногда разумнее перевести разговор на другую тему, не копать глубоко и не вникать в сомнительные подробности. Иногда лучше вспылить и рассвирепеть, отвлечь пристальное внимание от желанной разгадки и, пользуясь случаем, надёжно спрятать ключ подальше.

Люди хранят молчание по разным причинам.

Порой сказать нечего, и тишина выглядит намного эмоциональнее самых сочных фраз. Порой говорить не хочется, и попросту нет желания растекаться мыслью по древу, строить витиеватые обороты, расшаркиваясь перед собеседником. А иногда говорить нельзя, и никакая сила не распечатает плотно сомкнутые уста, даже страх жестокой расправы не отворит заветные врата откровенности.

Люди редко осознают первобытную мощь слова.

К счастью или к сожалению? Трудно сказать, зависит от ситуации.

Ибо словом можно убивать. Наносить незаживающие раны. Отнимать веру, разрушать мечты, ставить на колени, глумиться и пытать, низвергать в пыль.

Ибо словом можно исцелять. Возносить в рай. Окрылять, вдохновлять на подвиги, приводить к победе, оберегать и даровать новый шанс, возрождать из пепла.

Тот, кто знает цену словам, не бросает их на ветер. Не использует как разменную монету, не твердит одно и то же всем подряд, не латает затёртыми клише брешь скудной фантазии.

Скупится на красочные эпитеты, почти не выражает чувств. Не раздаёт щедрые авансы, тщательно скрывает болевые точки.

Впрочем, сильно не слово, а сокрытое в нём значение.

Без таинства истинной сути любые речи мертвы.

***

Я не знаю, как долго нахожусь в одной позе. Застываю неподвижно, страшусь изменить положение, пошевелиться и невольно привлечь внимание зверя.

Ну, и что это было?

«Фон Вейганд открыл дверь», — меланхолично напоминает внутренний голос.

Совсем не сладко жить на пороховой бочке. Психика расшатана, нервы ни к чёрту. Но столь откровенно нарываться на приключения тоже не стоило.

Пора понять: никому не нравится получать ответные удары. Особенно от наглой выскочки, особенно собственным оружием.

Я цепенею.

Не от страха и не от холода. Поблизости разъярённый хищник, изучает балкон. А снаружи температура стремится к нулю, что благодаря разбитому стеклу весьма ощутимо и внутри. Но это лишь детали.

Цепенею от неизвестности. От уничижительного бессилия, полнейшей неспособности сопротивляться. Кому? Чему? Не важно. Просто не могу бороться. Устала. До одури, до жути. Путаются мысли, опускаются руки.

Перед глазами…

Не ковёр и не диван, даже не столик.

Перед глазами пустота.

Манит и зовёт, шепчет бредовые приказы на ухо, велит немедленно подчиняться, спешно капитулировать. Сводит с ума. По-настоящему.

Оборачиваюсь назад, инстинктивно ищу спасения.

Впиваюсь взглядом в его фигуру. Абсолютно идеальную, совершенную во всех смыслах. Любимую, единственную во Вселенной.

Не дышу.

Фон Вейганд стоит ко мне спиной, замер вплотную к витой кованой решётке, опирается на железный поручень.

Хочется подняться и подойти, провести ладонями по широким плечам, обнять за талию. Прижаться крепко-крепко, не отпускать ни на миг. И целовать. Покрывать безумными клеймящими поцелуями, пусть сквозь рубашку, как угодно, без разницы.

Хочется молчать, ни в коем случае не анализировать и не думать. Просто чувствовать его, вдыхать его запах.

Запах силы и власти. Дурманящий, порочный и терпкий. Сотканный из противоречий. Чёрно-белый. Немного алкоголя, немного сигар. Капля щемящей нежности в кипящем океане пагубных страстей.

Запах моего мужчины.

Моего?.

Дыши глубже.

Господи, как больно. Прямо по рёбрам. Без предупреждения.

Зачем? За что?

Стоп, хватит.

Беру тайм-аут.

Осторожно поднимаюсь, с трудом балансирую на высоких каблуках. Больше не смотрю назад, неровной походкой отправляюсь на поиски уборной.

Нужно умыться, разуться и порыдать. Рухнуть на прохладный кафельный пол перед унитазом, забиться в продолжительной истерике, и, проклиная суровую несправедливость жизни, пускать сопли да слюни.

Короче, морально восстанавливаться.

Покидаю просторную комнату, неторопливо продвигаюсь вперёд по узкому коридору, толкаю первую попавшуюся дверь и попадаю в ванную.

Отлично.

Решительно сбрасываю пыточную обувь.

Вот дерьмо. Теперь ещё хуже.

Спазм? Судорога? Может, приближение медленной и мучительной смерти?

Всё вместе. Беда не приходит одна, да.

Несколько секунд неловко переминаюсь с ноги на ногу, потом подползаю к раковине и открываю кран. Подставляю руки под ледяную струю, с удивлением замечаю, как вода явственно розовеет.

Что за хрень?

Фон Вейганд не успел меня покалечить. Или успел? Нет, такое я бы не пропустила. Провалами в памяти вроде не страдаю.

Неужели порезалась об осколки? Никаких ран на теле не чувствую. Или чувствую?

Прислушиваюсь к своим ощущениям, стараюсь обнаружить ранения. Однако симптомы не балуют разнообразием. Челюсть привычно ноет, но вряд ли будет кровоточить.

Еб*ный стыд.

Минет не практиковали, а изнеженная зараза уже успела разныться. Позорище. Прямо как её обиженная природой хозяйка. За державу, тьфу, за организм обидно, что дал слабину. Пара часов с кляпом во рту — финиш. Где боевая сноровка? Где стальная выдержка?

Ладно, не будем о грустном. Включим позитив.

Откуда кровь?

«Ногти», — лаконично заявляет неизменный пассажир в моей черепной коробке.

Точно.

Это ж я поцарапала фон Вейганда, когда он меня душил. Под ногтями сохранились ценные образцы ДНК. Если бы убийца доделал работу до конца, его всенепременно отловили бы доблестные сотрудники правоохранительных органов.

Шучу.

Никто бы его не отловил.

Он бы мог оставить автограф на моём бездыханном теле, разбросать по периметру визитки с контактными данными, сфотографироваться на фоне места преступления и запилить компрометирующие кадры в Интернет, снять видео, выложить на ютуб и собрать миллион просмотров…

Пофиг.

Всё равно никто бы его не отловил.

Эх, Алекс. Надеюсь, ты не обижаешься, что я вцепилась в твою руку до крови? Рефлекс, ничего не поделать. Естественная реакция, ничего личного, как говорится. В следующий раз постараюсь не дёргаться.

Весело?

Нет.

Ни х*я, прямо-таки ни х*яшеньки не весело.

Не весело, когда твоё серое и безрадостное существование вдруг вспыхивает новыми красками и замыкается на одном человеке. На том, кто способен свернуть твою жалкую шейку единственным движением пальцев, а потом закопать тебя так далеко и глубоко, что никто не найдёт. На том, кто ставит мир раком, имеет всех и каждого в своё удовольствие, плюёт на устаревшие нормы и создаёт новые, готов проехаться катком по любому идиоту, возникшему на пути. На том, кто…

Диагноз.

Фон Вейганд — это болезнь, которую никогда не захочу излечить. Откажусь от любых таблеток и капельниц, от спасительных инъекций. Намеренно спровоцирую обострение.

«У пациентки обострение фон Вейганда» — звучит ведь.

Или ещё круче — «нам казалось, всё позади, опасность миновала, мы приложили максимум усилий, но потом случился рецидив фон Вейганда, и все старания прошли впустую».

Интересно, сколько женщин им болели. А сколькими болел он сам? Болен ли хоть немного мной, и что за тень в его глазах?

Такая слабая, расплывчатая, практически незаметная тень болезненной неизбежности и неизбежной боли.

«Здоров аки бык, никаких хворей не зафиксировано, — фыркает скептик внутри. — Парень примчал на Украину тупо проветрить самолёт. Банально заскучал, сподобился навестить постельную игрушку. Ему же больше некуда любить. В наше время миллиардерам мало кто даёт, не правда ли? Поэтому выбирать не приходится. Положил на дела компании, послал деда и Мортона, забил на коварные планы. Любые жертвы ради траха».

Умываюсь ледяной водой, вновь и вновь подставляю плотно сомкнутые ладони под обжигающе холодную струю. Будто ныряю в прорубь, надеясь на отпущение грехов. Лоб горит огнём, голова раскалывается на части от свинцовой тяжести.

Никак не реагирую на плачевное самочувствие. Слишком занята, не беспокоить. Нахожусь вне зоны доступа.

Ревную.

Глупо и беспочвенно — к прошлому. Жутко и страшно — ко всем без исключения.

К женщинам. К тем, кому повезло войти в его жизнь, и к тем, кто лишь мимо прошёл, не оставив следа. К тем, кто отчаянно желал его, и к тем, кого он лично жаждал и покорял. К той, что первой посвятила в развратные таинства плотских утех, и ко многим другим, что дарили распутнику бесценный опыт. К серьёзным отношениям и к лёгким интрижкам. Ко всему, значительному и не очень. К Диане Блэквел и к мрачным секретам. К Сильвии, которой посчастливилось случиться раньше. К тем, которые ещё будут, и чьих имён не узнаю.

Нет, я не подозреваю ни текущих, ни будущих измен. Вообще, глупо требовать верности от женатого не на тебе человека.

Тем более, верность не требуют. Её либо дают, либо… прости, прощай, не вижу ничего криминального. Всё происходит по умолчанию.

Не знаю, не хочу думать как там дальше, на следующей ступени, что день грядущий нам готовит.

Но вокруг фон Вейганда всегда будут женщины. Будут смотреть на него и улыбаться, раздевать взглядом, прикасаться невзначай, тонко намекать или предлагать прямо.

А я… могу только сетовать на судьбу-злодейку, заламывать руки, пафосно страдать и регулярно причитать.

Ну, почему не мог потерпеть до нашей встречи? Хранить целомудрие до знакомства с настоящей суженой. Это же мило. И мне стало бы спокойнее, от сердца отлегло.

Эх, проще представить его с длинными и шелковистыми локонами вместо бритого черепа, нежели вообразить в роли великовозрастного девственника.

Такие как он не ждут и не просят. Сами берут, что хотят, в любое время.

Двенадцать лет.

Эпический п*здец.

Проклятая цифра не оставляет в покое. Опять появляется на горизонте, издевательски хихикая.

В двенадцать лет бабушка прятала от меня «Детскую сексологию», берегла психическую невинность внучки, ждала, пока дитя дозреет до столь дико растлевающей информации.

Наивная. Откуда ей было знать, что мы с Машей давным-давно просмотрели весьма любопытный художественный фильм «Секретарша»?

Скромное название скрывало отнюдь не скромное содержание. Учебники меркли по сравнению с этим. Босс, сантехник, садовник, пожарник, водитель грузовика, почтальон и… Героиня строила карьеру как могла, не щадила ни парадный вход, ни задний двор. Устно тоже активно отрабатывала. Не осуждаю. Пока сама так не научусь, осуждать не имею права.

Наверное, хорошо, что мои родные далеко не всё обо мне знают.

Зачем их расстраивать?

Во многих вещах никогда не признаюсь, некоторые тайны приходится забирать в могилу. Поэтому никто не услышит историю про то, как в смутные девяностые годы у жадных до наживы продавцов напрочь атрофировались стыд и совесть, а посему они лихо сбывали несовершеннолетним пиво, водку, сигареты и «Калигулу» Тинто Брасса.

Затрудняюсь припомнить, снимали ли другие режиссёры что-нибудь об этом милом и душевном римском императоре, но имя признанного мэтра в титрах как бы намекает — задорнее и забористее не снимут.

Хм, опустим подробности.

Хотя «Калигулу» смотреть не советую. Ни под чем.

Перейдём к делу.

Вообще, посмотреть можно. Желательно перед едой, если собираетесь похудеть. Там в начале отличная сцена с обрезанием, а чуть позже по сценарию значится свадьба. Никаких скучных церемоний, тортов и нетрезвых лиц в салате. Всё просто и со вкусом — кулак засовывают прямо в…

Ладно, ненавижу спойлеры. Не люблю кайф обламывать.

Калигула спал со своей сестрой. Точнее — с несколькими сёстрами. Хотя мало ли с кем он спал. Со всеми, кто попадался под руку, если честно. Зато любил одну. Сестру. И после её смерти окончательно тронулся умом. Крушил, убивал, пытал, насиловал с новыми силами. Назначил коня сенатором.

Но про это вам любой учебник истории расскажет.

А вот про то, что коня звали Инцитат и он так же исполнял функции жреца, а лошади со всей Италии платили ему дань, — не каждый.

Соглашусь, император был конченным отморозком, однако в извращённом чувстве юмора ему не откажешь. Ходят слухи, в некоторых сенатах до сих пор пусть не цельный конь, однако пара-тройка ослов найдётся.

«Тебя всегда интересовали психопаты», — хмуро бросает внутренний голос.

Конечно, ведь с нормальными, адекватными и вменяемыми людьми слишком скучно.

Балтазар Косса, Калигула, семейство Борджиа — вот они, мои любимые друзья. Почитать любопытно, впечатляет и захватывает, щекочет нервы. Но встретиться кому-то из них на дороге тёмной ночью в реальности… пожалуй, воздержусь.

Воздержусь.

Ха, очень смешно.

Никто твоё мнение не спрашивает, сотрудники небесной канцелярии отправят в горячую точку без суда и следствия.

Право на выбор? Увольте. Всего лишь иллюзия. Решения принимают за нас. Ну, или решения выбирают нас сами. Как удобнее, так и формулируем.

Окей, пришёл черёд высказаться по сути.

Не представляю фон Вейганда с «Детской сексологией» в руках, а вот с пивом, водкой, сигаретой и порнухой — очень даже. Причём порнуху он не смотрит. Участвует лично, но не под прицелом кинокамер.

Убить его мало.

Вот скотина.

Изменял мне с двенадцати лет.

С двенадцати, бл*ть, лет! А ведёт себя как ни в чём не бывало, ни капли раскаяния. Проклятый наглец. Ни единого оправдания, ни единой попытки извиниться. Беспринципная сволочь.

— Ненавижу, — выдыхаю судорожно, борюсь с очередным приступом истерики.

I hate you but I love you. (Ненавижу тебя, но люблю.)

Разве такое бывает? Возможно? Реально? Подлежит рациональному объяснению? Хоть какому-то объяснению подлежит?

Да.

Теперь точно знаю, что да.

Закрываю кран, тянусь за полотенцем, бросаю мимолётный взгляд в зеркало и офигеваю.

«Гениально, Подольская!» — восклицает скептик внутри.

Серьёзно — гениально. Далеко не каждая леди начнёт умываться, позабыв избавиться от макияжа с помощью спецсредств.

Впрочем, выгляжу как обычно. Хреново, паскудно, краше в гроб кладут. Ничего особо не поменялось. Аристократическая бледность, выразительные круги под глазами. Остатки косметики художественно размазаны по лицу. Эдакий творческий беспорядок.

Пожалуй, фон Вейганд изрядно лукавит на счёт некрофилии. Определённая тяга у него таки присутствует.

Чёрт, только не снова.

Смотрю в своё отражение, но не вижу себя. Передо мной только он.

Везде только он. Всегда только он.

Его губы на моих губах. Сминают, сметают, затягивают в пугающий водоворот колюще-режущих ощущений. Его пальцы на моей коже. Впиваются до боли, притягивают ближе, желают спаять столь разные тела воедино.

Я обнажена перед ним будто открытая рана. Обнажена до костей, до самой сути, до сокровенного нутра.

Абсолютно голая. Замёрзшая. Разбитая, но не сломленная.

Его.

Его любимая игрушка. Верная собачка, милая зверушка.

Пускай сокрушает и ломает, разбирает на детали, изучает фрагментарно. Всё равно лишь он один способен склеить обратно, починить, вернуть в прежнее состояние, вдохнуть жизнь.

Раз за разом, по кругу — не важно.

Пускай просто остаётся рядом.

И…

Наконец, произнесёт правду. Перестанет избегать откровенности, признается, озвучит чёткий ответ.

Неужели боится дать мне власть? Хоть крохотное преимущество?

Чушь. Бред. Дурацкое предположение.

Или нет?

Сердце болезненно сжимается. Не потому что опять надеваю неудобные туфли, а потому что смелая догадка царапнула глубоко внутри.

Неужели фон Вейганд может чего-то испугаться? Неужели ему ведом страх?

Если допустить, предположить гипотетически, просто представить, подключить богатое воображение.

Неужели ему тоже может быть страшно до одури? Страшно ровно столько же, сколько и мне, или даже больше. Страшно вглядываться в кромешную темноту, не находить нужных слов, понимать как бессильно и глупо звучат привычные объяснения. Страшно терять контроль, тщетно пытаться побороть неизбежность, до последнего надеяться на спасение и неминуемо гибнуть.

Страшно погружаться в бездну. В опасную зависимость. Горько-сладкую, чуть терпкую, полынно-безумную, сокрушительную и безотчетную, выбивающую воздух из лёгких.

О, Господи.

Господи, боже мой.