Глава 4

Кто-нибудь, нажмите на паузу! Эй, люди, у кого есть пульт перемотать, а?!

Кафе перестает быть уютным, диван мягким, а люди вокруг растворяются. Пространство сжимается до размера одной единственной фигуры. Двух метров, похитивших мой покой и сон.

С другой стороны, мы клятв верности друг другу не давали. Я девушка свободная, хочу – и обнимаюсь. Полное право имею, между прочим, а могу и большее позволить. На себя пускай посмотрит для начала. Он-то не слишком моногамен. Задницу Ани вниманием удостоил, блондинистой стерве из бельевого отдела подмигнул.

— Guten Abend (Добрый вечер), — мягко произнес шеф-монтажник.

И все мои свободолюбивые мысли разом испаряются. Становится по-настоящему жутко. Нет, он не спешит устраивать кровавую расправу, не делает попыток свернуть Леониду шею голыми руками, даже не хмурится. Он абсолютно спокоен и выглядит миролюбивым. Очень дружелюбно улыбается, слишком дружелюбно, я бы сказала. Ледяной дрожью пробирала столь неожиданная приветливость. Назовите меня психованной паникершей с манией преследования, но слабо верится, что вашей покорной слуге светит отделаться легким испугом. Не так прост господин фон Вейганд.

— Откуда нарисовался этот козлина? — не проявил особого уважения бывший.

— Ты осторожнее со словами, — строго заметила я. — Он мой подопечный немец.

— И че теперь? По-русски говоришь, дядя? — Лёлик ухмыльнулся.

Фон Вейганд вопросительно посмотрел на меня, и я возблагодарила небеса за то, что он не понимает ни слова.

— My friend Leonid. He is glad to meet you (Мой друг Леонид. Он рад с вами познакомиться), — спешно выполняю политкорректный перевод.

— Wirklich? (Правда?) — шеф-монтажник уселся напротив, продолжая мило улыбаться.

Лучше бы он злился, как вчера вечером, выдал гневную тираду по-немецки, перебросил меня через плечо и понес тр*хать, пусть бы врезал Лёлику, показав, кто тут хозяин. Любое проявление истинных эмоций во сто крат лучше этого проклятого угрожающего спокойствия. Наверное. Я не желала узнать силу его гнева.

— Это господин фон Вейганд. Работаю его личным переводчиком, мы устанавливаем новое оборудование на заводе…

— Подозрительный тип, — перебил бывший. — Не нравится он мне.

— Думаю, он не расстроится, — говорю, чтобы не молчать и не думать.

— По-русски никак? Даже «гитлер капут» и «да, да, это фантастика» не знает? — Лёлик потянулся за сигаретами.

Вероятнее всего, перевод не нужен. Мне хочется встать и уйти, оставить эту парочку наедине, а самой скрыться в безопасном месте. Губы фон Вейганда улыбаются, лицо выражает сплошной позитив, но в глубине карих глаз читается то, чего я отчаянно не желаю знать. Хочется бежать, потому что я вдруг отчетливо понимаю — наказывать будут не Леонида, наказывать будут меня.

— Komm zu mir (Подойди ко мне), — его голос мягче шелка.

Нервно пожимаю плечами. Я совсем не обязана подчиняться.

— Komm zu mir, meine Schlampe (Подойди ко мне, моя шлюха), — повторяет фон Вейганд, и мои щеки резко приобретают свекольный оттенок.

Грязное словечко, которое не предназначено для чужих ушей. Воспоминания прошлой ночи заставляют отчаянно краснеть. Под гипнотическим взором шефа-монтажника я не в силах ослушаться. Я не уверена, что хочу ослушаться.

«Давай, стань на колени, попроси наказание», — советует внутренний голос, крутя пальцем у моего взмокшего виска.

— Че он заряжает? — Лёлик щелкает зажигалкой.

— Попросил сесть ближе, — голос срывается.

Я не понимаю, зачем делаю это, зачем встаю и пересаживаюсь на диван к фон Вейганду. Я ведь не настолько тряпка, чтобы полностью раствориться и… черт побери, неужели меня не обижает «шлюха»?!

— Ты должна все его заморочки слушать, — бывший делает затяжку. — Интересная у тебя работа.

Фон Вейганд достаёт из кармана продолговатый футляр и протягивает мне.

— Sieh (Смотри), — велит он.

Провожу пальцами по бархатной поверхности. Приятно.

— Was ist das? (Что это?) — получается гораздо тише, чем я рассчитывала, почти шепотом.

Он молчит, улыбка становится шире, а в глазах загораются опасные огоньки. Мне кажется, ему пошло бы сыграть роль маньяка. С таким-то взглядом.

Открываю футляр и сначала не вполне понимаю, что вижу. Для браслета слишком длинное, для цепочки слишком короткое, толщиной около сантиметра, не меньше. Серебро? Белое золото? Прикольная бижутерия? Затрудняюсь с ответом. Если это не бижутерия, то стоит до фига и больше. Колье или ожерелье, не уверена, как охарактеризовать. Камешков никаких нет, но плетение очень интересное.

Фон Вейганд снимает с меня цепочку и крестик. Как у него всё так ловко выходит? Замок надежно обмотан леской, чтобы не расстегнулся случайно. Шефу-монтажнику хватает мгновения. Я будто под кайфом, не реагирую и тупо смотрю на собственный крестик в его руках.

«Очнись, идиотка!» — вопит мой внутренний голос, взывая к скудным остатка разума.

Тянусь за крестиком, но шеф-монтажник прячет его в карман рубашки. Прежде чем я успеваю запротестовать, мою шею плотно обвивает новое украшение. Мне трудно дышать, не могу ничего сказать, просто не могу. Не чувствую пульса, не слышу биения сердца. Смотрю на фон Вейганда наивно распахнутыми глазами. Непроницаемая маска не выдает его истинных эмоций, только в потемневших глазах я могу прочесть единственный ответ на миллион своих вопросов. Его глаза почти черные, зрачки расширены до предела, выдают желание. Жаждут обладать.

Фон Вейганд пальцами касается моих приоткрытых губ, обводит контур, скользит ниже, задерживается на своём подарке и продолжает движение, очерчивая границы владений.

— It is all mine (Это всё моё), — выделяет каждое слово.

Думаю, теперь и Леониду перевод не нужен.

Задыхаюсь от властного поцелуя, подчиняюсь и гасну. Этот поцелуй хуже оскорбления, хуже пощечины. В нём нет ничего, кроме желания показать, кто правит балом. С тем же успехом он мог бы раздеть меня посреди улицы и тр*хнуть. Жадность, с которой слились наши губы, показывает, что наши тела сливаются не менее жарко.

Лёлик офигел от этого зрелища. Сигарета в руках моего бывшего парня дымится из последних сил, а он не спешит затянуться.

Плевать.

Плевать на явно обалдевший взгляд, которым Леонид провожает меня и фон Вейганда. Плевать на всех и вся. Меня пугает собственная реакция. Мне оху*нно нравится всё это. Внутренний излом, огонь, пожирающий инстинкт самосохранения.

Шеф-монтажник ведет меня за собой, и я покорна, как ручная собачка. На мне даже ошейник имеется. Минуточку.

Ошейник. Это слово отдается гулким ударом, раскаленной иглой впивается в сознание. Действительно ошейник. Никакое не украшение. Моя ладонь инстинктивно ложится на шею. Я должна снять эту дрянь немедленно, и пускай вернет мой крестик. Что он возомнил?

— Nein (Нет), — хрипло раздается над ухом, и запястье обдает болью.

Фон Вейганд настолько резко и грубо отводит мою руку в сторону, что я кричу. Он заталкивает меня в первое попавшееся такси, садится рядом и сообщает водителю название отеля. Физически ощущаю на коже его ярость. Маска добродушия растворилась, будто ее и не бывало. Ревнует или это инстинкт собственника? Значу ли я для него больше, чем очередная забава на пару ночей?

Потираю запястье, стараясь успокоить боль. Он мне чуть руку не сломал. Наверное, надо что-нибудь сказать, но слова не идут. Я молчу и не делаю попыток снять его ошейник, сниму в номере. Можно и подождать. Вот только… что, если шеф-монтажник пойдет за мной? Не в таком состоянии, пожалуйста. Ладно, не дергайся, в отеле полно людей и он не станет устраивать сцену.

Я радуюсь, когда он высаживает меня из такси перед отелем, а сам уезжает. Всю дорогу меня трясло как в лихорадке. Наши игры приобретают опасный оттенок. Хочу ли я продолжать? Могу ли я?

***

Запираюсь на ключ. Для верности подпираю дверь тумбочкой. Вряд ли он станет ломиться, но лучше перестраховаться. Ведь приходил ко мне в первый вечер.

Очень долго сижу в комнате с выключенным светом, боюсь шелохнуться. Мои губы горят, касаюсь их, а на ощупь они холоднее льда. Мне страшно. Раньше я не особенно задумывалась о том, что творю. Пришла в номер к мужчине, о котором не знаю совершенно ничего, ни капли информации. Восхищалась его отличием от других, явной крутостью, властным отношением. Воспринимала фон Вейганда как осуществившуюся мечту, идеальную внешне и внутренне. Но что, если некоторым мечтам лучше не сбываться?

«Игры приобретают опасный оттенок», — снова подумала я.

Сегодня он надел на тебя ошейник, а завтра придет с кнутом. Да, для фантазий неплохо, возбуждающе, но вот реальность…

Я не любительница боли. Почему он так странно действует на меня? Почему хочется ему подчиняться? Почему нравится ему подчиняться?

Усилием воли стряхиваю остатки кошмара, плетусь под душ. Вода помогает прийти в себя. Тщательно вытираюсь, набрасываю гостиничный халат, лезу под теплое одеяло. Стараюсь не думать, почему его ошейник до сих пор на моей шее. Я могла снять его еще перед купанием, но я не сделала этого. Почему?

Надо это прекратить. Пока не стало поздно. Если уже не поздно.

Где он? Что он делает? Наверняка тр*хает свою новую «шлюху». Может, это конец? Он обиделся, решил прекратить. Я обняла Лёлика в ответ, абсолютно невинно, даже аморфно. Я не улыбалась, не смеялась, не проявляла ни малейших признаков радости или удовольствия. Чем вызвана ярость?

Лёлик.

С Лёликом всегда было предельно просто. Я серьезно собиралась за него замуж, рожать детей, строить семью. Мама приходила в ужас от подобных счастливых планов. Чтобы девочка из приличной семьи (высшее образование, круглая отличница, красавица, интеллектуально развитая во всех смыслах) связалась с откровенным быдлом (семь классов, бурситет, внешне на любителя, слово «чай» через «я» пишет).

— Моя подруга с центра, а я с окраины, — распевал Лёлик.

И я умилялась. Он был бабником, но вроде как выбор остановил на мне и сохранял верность, говорил приятности, скупо, без особого красноречия, но я таяла и погружалась в омут с головой.

— Ты, конечно, умная, но жизни не знаешь, — философствовал он.

И я наполнялась счастьем, что такой продвинутый парень не ровно дышит к такой скромной мне. Нашу идиллию не могла нарушить ни мама, запирающая меня на ключ, ни папа, таскающий меня за волосы по квартире с воплем «только через мой труп». Я врала, убегала, стремилась к Лёлику, будто он был моей землей обетованной. Конечно, бывали многочисленные ссоры, но нас тянуло магнитом друг к другу. Настоящую любовь ничто не способно убить, конечно, если она настоящая.

Всё закончилось на одном из наших тайных свиданий, сразу после обсуждения, в каком районе квартиру снимем после свадьбы. Раз и навсегда. Будто отрезало.

— Ребенок — хороший повод для женитьбы, — заметил Леонид, как бы намекая, что пора сдать неприступную крепость будущему законному владельцу.

— Ага, — для виду согласилась я, прекрасно понимая, что до официальной свадьбы крепость останется под замком, и будущему законному владельцу ничего не светит.

— Нет, ну, мало ли… знаешь, сколько бесплодных сейчас? Вон мой племяш… жена никак не может забеременеть.

— Ну, — развела руками я.

— А у меня мог быть ребенок, — вдруг заявил он.

И рассказал одну историю. Про парня, который был слишком молод для серьезных отношений, всего-то девятнадцать лет от роду, и про девушку, с которой он познавал радости плотской жизни во всех позах очень продолжительное время. Девушка была молодая и неопытная, предохраняться не научилась, а парень ее просветить забыл. Вот и вышел у них ребеночек по чистой случайности. Бывают же чудеса. Год развлекались без презерватива, и хоть бы хны, а тут — на тебе сюрприз. Парень перепугался не на шутку. Пьянки, гулянки, вся жизнь впереди… некогда ему семью заводить, да им обоим рано! С мамой посоветовался, та ему мозги окончательно вправила: «Ты ж совсем молодой, — говорит. — Ты ж выучиться не успел толком. Куда тебе отцом становиться? Выброси дурь из головы. Не нужен нам сейчас этот ребенок, а шалава твоя нового нагуляет, с нее станется». Парень согласился. Ну а что? Он еще маленький для этого, ветер в голове гуляет. Согласился и сказал девушке, что ничем помогать не станет, ребенок ему сейчас совсем не к месту, обсудим через время. Хочешь — рожай. Но это без меня. Моего тут участия, вообще, нет. Прошу-ка на выход.

— Кстати, на днях встретил ее, а она такая странная, не поздоровалась, — искренне недоумевал Лёлик. — Потом сеструху ее перестрял, и та мне говорит, что Катюха забеременеть не может. Живут с мужем пять лет, и всё ничего не получается. Вот тебе тоже пример бесплодия.

— Она ведь от тебя аборт сделала, — внутренне офигевая, напомнила я.

— И что? Я ж не виноват, что она больше не залетает. Мне тогда ребенок не нужен был, вот сейчас – другое дело. Могла бы и поздороваться, нечего выделываться.

— У нее из-за тебя детей никогда не будет.

— Ха, я-то в чем виноват? — искренне удивился он. — Пускай врачей обвиняет или особенности организма.

— И ты… ты совсем не чувствуешь своей вины? — я не верила. — Это же твоя кровь, твой ребенок.

— Я был не готов. Всему свое время. Мамка мне правильно сказала. Вот если бы сейчас…

Так сдохла моя первая настоящая любовь прямо на облезлой лавочке в парке.

Нет, через время мой разум нашел тысячи оправданий. Всегда можно найти оправдание, если хорошо и много подумать. Девушка тоже виновата, могла бы и родить. Не знаю, какие у нее имелись обстоятельства, не представляю, что она чувствовала. Возможно, не понимала, не была готова. Но жизнь свою я собиралась связать не с этой чужой девушкой, а с Леонидом.

— Я сожалею, что убил своего ребенка. Я был слишком молод, чтобы осознать ответственность. Если бы я мог что-то исправить, но время не вернешь назад, — должен был сказать он по моим изначальным ожиданиям.

А Леонид только продолжал удивляться, почему его бывшая не поздоровалась, подумаешь, не забеременеет никак после того аборта. Сколько лет прошло, он не виноват.

Бывают моменты, когда ты открываешь глаза, смотришь на человека заново, будто видишь в первый раз, и, наконец, замечаешь самого человека. Его истинную сущность, а не придуманное в твоей голове.

Что же нужно сделать фон Вейганду? Что заставит меня перестать чувствовать? Чувствовать то, чего я никогда не испытывала ни к Леониду, ни к любому другому мужчине из моей жизни. Уверена, шеф-монтажник скрывает тайны пострашнее, секреты, которые заставят содрогнуться. Или же я в очередной раз сама придумала себе идеального героя. Идеального темного героя.

Незаметно проваливаюсь в сон.

…Вокруг темно, ничего не видно, бреду наугад в густом сумраке, ищу что-то. Или кого-то? Мне страшно, хочу позвать на помощь, но не издаю ни звука. Продолжаю идти в пугающую черноту. Трудно дышать. Кажется, вокруг туман, я просто не могу ничего разобрать. Меня обдаёт ледяной волной, нечто странное плотно обвивается вокруг запястий. Неужели змеи? Я дергаюсь, пытаюсь стряхнуть их, но ничего не получается. Мертвой хваткой меня пригвоздило к сырой земле. Чувствую её животом, дрожу, слабо вырываюсь. Хочу выползти из ловушки, руки затекли, не слушаются. Почему так холодно? Хочу повернуться, не удается...

Возвращаюсь в реальность. Сначала мне трудно сосредоточиться и понять, где я. Пытаюсь подняться, но не получается.

— Sei still (Тихо).

Хриплый голос фон Вейганда заставляет меня подпрыгнуть. Тут я неожиданно понимаю, что мои руки крепко привязаны к спинке кровати. Кое-как поворачиваюсь на бок, пытаюсь освободиться. Господи, я же совершенно голая... вот почему так холодно!

— Nein (Нет), — слышу мягкие шаги, пружины матраса проседают, а в следующий миг моё лицо опаляет его тяжелое дыхание: — No move. Verstanden? (Никакого движения. Поняла?)

Значит, ни тумбочка, ни закрытая дверь его не остановили. Шеф-монтажник смеется. От него несет алкоголем. Интересно, насколько он пьян.

— What do you want? (Что ты хочешь?) — звучит менее уверенно, чем планировалось.

Дура, это не сон. Ты позволила ему связать себя. С ним трезвым общий язык трудно найти, а с пьяным и разъяренным совсем не хочется иметь дело. Надо что-то предпринять. Что?

Пальцы касаются позвоночника, медленно ползут ниже, оставляя огненные следы на коже. Трудно дышать. Думать во сто крат труднее. Его язык нежно ласкает за ушком.

— I will shout (Я буду кричать), — в этом отеле хорошая звукоизоляция, но, если постараться, люди точно услышат.

— Yes, you will (Да, будешь), — хрипло выдыхает он и больно шлепает меня по голой попе. — Du wirst sehr laut schreien (Ты очень громко закричишь).

Наши силы никогда не будут равными. Он грубо переворачивает меня, ставит на колени, заставляет прогнуться, прижимается всем телом. Кричу и отчаянно вырываюсь. Шеф-монтажник закрывает мой рот ладонью. Хочу укусить, не получается. Мои жалкие попытки вырваться лишь подливают масла в огонь. Чувствую это самым чувствительным местом. Фон Вейганда возбуждает сопротивление.

Тогда попробуем иначе.

Он замирает, когда мое тело неожиданно расслабляется в его жестоких руках. Несколько бесконечно долгих мгновений изучает, а после отпускает меня. Пальцы вновь скользят по позвоночнику, а я покорно выгибаюсь, прижимаюсь к нему. Он гладит меня, словно послушное домашнее животное. Потом отстраняется, встает с кровати.

Давай, кричи. Позови на помощь, идиотка. Действуй!

Но я ничего не делаю. Я понимаю, что не готова прекратить это безумие. Пускай наказывает, если считает нужным. Закрываю глаза, кусаю пересохшие губы. Мне страшно и горячо, больно и сладко. Считаю удары крови в напрягшихся висках.

— I will do all I want (Я буду делать всё, что захочу), — обещает фон Вейганд.

Однако на этот раз его пальцы трогают там, где я совсем их не жду.

Пожалуйста, нет.

— First time? (Первый раз?) — насмешливо интересуется он, смазывая чем-то прохладным единственное мое место, которое осталось девственным.

Пожалуйста, только не туда.

— Please, don’t do it… bitte, nein (Пожалуйста, не делай этого… пожалуйста, нет), — я начинаю сбивчиво умолять его остановиться на дикой смеси английского с немецким.

Слышу, как фон Вейганд расстёгивает брюки, и понимаю, что не готова жертвовать целостностью своего зада во имя любви. Вместо вопля из горла вырывается слабый всхлип. Он вовремя зажимает мне рот, но не слишком удачно. Я умудряюсь впиться зубами в его ладонь, попутно извиваюсь всем телом, но шеф-монтажник быстро возвращает контроль над положением.

Нет… тысячи визжащих «нет» проносятся перед глазами.

Его член прижимается ко мне, прижимается туда, где мне больно его просто представить. Мелкая дрожь проходит по мышцам, напрягаюсь, готовясь к самому худшему кошмару. Но ничего не происходит.

Пальцы фон Вейганда замерли на моем горле, точнее на ошейнике. Кажется, он удивлен, что я не сняла этот сомнительный подарочек. Удивлен настолько, чтобы прекратить попытки насилия над моим задом.

— Deine Schlampe (Твоя шлюха), — тихо говорю я.

Влажный поцелуй между лопаток заставляет поёжиться. А когда фон Вейганд проникает в меня, я действительно кричу. От наслаждения. Каждый его толчок срывает порочный стон с моих губ. Он двигается медленно и размеренно, настолько медленно, что это сводит с ума. Кто я сейчас? Игрушка или животное, посаженное на цепь?

— Sage (Скажи), — велит фон Вейганд.

До меня доходит почти сразу, и я спешу подтвердить. Твоя, твоя... конечно, твоя. Чья же ещё?

Хорошие девочки так не поступают. Хорошие девочки не дадут похоти въесться в кожу. Хорошие девочки не бывают шлюхами.

Мои запястья, связанные поясом от халата, истерлись до крови. Моё тело пылает под умелыми ласками. Фон Вейганд делает всё, что хочет, и так, как хочет.

Я четко знаю лишь одно — ничто не будет прежним. Я не смогу от него избавиться, не вытравлю из себя ничем. Жутко сознавать, что этот эгоист, собственник, вполне вероятно, бабник и психопат с наклонностями садиста, практически неизвестный человек держит в руках моё сердце.

***

Очередной понедельник оказался не из приятных. Работы много, фон Вейганд опять занят и делает вид, будто меня не существует. Единственное, что намекало на бурно проведенную ночь — налитые кровью глаза и легкая щетина. Но это его не портит. Трудно представить, что способно его испортить.

У меня же был вид исключительно замученный. Я даже не стала делать макияж. Зачем лишний раз подчеркивать круги под глазами?

Впрочем, поводы для радости есть — мой зад по-прежнему не тронут. Мстительные огоньки зажигаются во взгляде, когда смотрю на заклеенную пластырем руку фон Вейганда. Где-то там следы моих зубов. Однако и его следы на мне сохранились. На запястья больно смотреть, а синяки расцветают по всему телу.

Вечером, когда настало время уезжать, немецкий переводчик сообщил, что я и Ригерт возвращаемся обратно, а он с фон Вейгандом задержится ещё на один день. Так решилась проблема транспортировки моих «подарков». Ригерт лишних вопросов задавать не станет. Он либо догадывается обо всём, либо знает наверняка.

Может, фон Вейганд не желает афишировать наши отношения, дабы не осквернить моё доброе имя? Я размышляла об этом всю дорогу. Что он чувствует? Любит ли он кого-то? Женат ли? Есть ли у него дети? Обо всем об этом мне бы хотелось узнать. Однако единственный человек в мире, способный дать ответ, он сам. Ну и, возможно, Ригерт.

Я краем глаза поглядывала на немца Анны. Весь в себе. Не думаю, что он захочет изливать мне душу.

Впрочем, интересующий меня разговор Ригерт завязал по собственной инициативе на пути из аэропорта домой.

— I know it's not my business but I wish to warn you (Я знаю, это не мое дело, но я хочу предупредить вас).

— What do you mean? (О чем вы?) — я сделала вид, что не поняла.

— Be careful and that's all (Будьте осторожны, и всё).

Пришлось выждать паузу. Скажет он ещё что-нибудь или нет? Не сказал. Закидываю удочку:

— Is he married? (Он женат?)

— It is a long story (Это долгая история), — Ригерт заметно напрягается. — I don't think I am the one who should reveal the details. I only advise you to be more careful (Я не думаю, что я тот, кто должен раскрыть все подробности. Я просто советую вам быть осторожнее).

— I wish I knew at least something (Я бы хотела знать хоть что-то), — пожимаю плечами.

— You're a cute lady, miss Lora. Don't put your hopes high (Вы милая леди, мисс Лора. Не возлагайте больших надежд).

— I have no hopes (У меня нет никаких надежд), — вру, не краснея.

— It is good if it is true (Хорошо, если это правда).

Больше из него не вытянуть ни слова. Но мне и без того хватит на размышления.

Не будь он женат, Ригерт бы не стал нагонять туман. Будь у него счастливая семейная жизнь, он бы тоже не преминул это отметить. Фон Вейганд мог находиться равно как в процессе женитьбы, так и в процессе развода. Кроме того, мне советовали не совать нос и надежды в чужие дела. Почему?