Глава 24. Уважительная причина

Рафаэль

Стуча мячами об пол спортзала, обсуждаем уже законченную игру. Выиграли…

Отправляю трехочковый в корзину. Прокатившись по ее кольцу, мяч проваливается. Я этого уже не вижу, просто знаю, что забил.

Мой взгляд скользит по трибунам. Рита, Яна, Ася… Дины нет.

Черлидерши виснут на некоторых парнях. Остальные демонстрируют растяжку и другие фокусы. Это впечатляюще, но не изящно. Короче, не Динка.

У меня рекорд, я вторые сутки не приближаюсь к ней, не общаюсь. Но каждое мгновение мой внутренний радар пытается отыскать ее. В районе солнечного сплетения — тянущий вниз камень. Это мучительно.

Мне сложно чем-то заниматься, хочется лечь, закрыть глаза. Но спать тоже не могу. Коматоз какой-то вместо сна. Чувствую легкую лихорадку. Горю…

Каждый раз, когда звучит ее имя, я словно просыпаюсь от своего коматоза. И чем сильнее меня накрывает, тем сильнее я сопротивляюсь. Почему? Потому что это покушение на мою свободу, это рейдерство!. А я против.

И мне так много надо и ничего не надо одновременно. Я не могу договориться с собой. Хочу, чтобы это просто рассосалось! Но мои эмоции прилипли намертво к Динке, черт их возьми.

Даже игра не влила нужной порции адреналина, чтобы словить хоть какой-то кайф. Так…

Отбираю у Сэма мяч и снова отправляю в корзину. И опять забиваю. Я — мастер трехочковых. А вот атака и близкий контакт — не мое. Не люблю возню. Забираю последний мяч у Паши, забрасываю и его. Залетает не коснувшись бортов. Девчонки хлопают. Отвешиваю им шутливый поклон.

Дина не пришла поддержать нас. Нет, эта игра ничего не значит для меня, так развлекалово. Но она ничего и не значит для кикеров. Однако, их девочки здесь.

Бинго, Рафаэль. Потому что они «их». Но, ведь, конфликт закрыт, могла бы просто по-дружески.

Ну, хватит уже! Раздражаюсь на себя. «Умерла, так умерла». Что тебе надо то от нее?

А я не знаю, что мне надо. Мне просто вдруг стало нахрен ничего не надо. И этот долбанный изматывающий радар в груди…

Вчера вечером и сегодня ее не было даже в столовой. А последний раз, когда была, села не к нам, а к Воронину.

Почему?

Я чувствую — почему. Но сформулировать не получается. Это сложно. Динка сложная. И мы снова выясняем у кого из нас круче Фаберже. Походу, я опять проигрываю. Но я не знаю, как в этой ситуации выиграть. И пока не определился, заставляю себя врастать в пол каждый раз, когда есть возможность подойти к ней или заговорить.

— Паш, — подходит один из золотых, снижает голос и многозначительно играет бровями: — Там Царева безутешно рыдает… Сделай уже нам выигрыш. Чего вы расслабились-то? — переводит взгляд на меня. — Скучно!

В смысле — рыдает?

Застываю.

— Где? — замирает Пашин взгляд.

— На скамейке, за административным.

— А что случилось?

— А я не спрашивал. Сорвись, утешь!

Первый мой рефлекс — сорваться самому. Ну, потому что «рыдает», а это, я не знаю, руку ей оторвало, что ли? Что должно случится, чтобы рыдала Царева?

Адреналин неожиданно обрушивается на меня, разгоняя сердце. Зашибись… И только протест к этой своей новой зависимости заставляет меня опять удержаться на месте.

Второй порыв — просить Асю и девочек, чтобы они нашли ее, и…

Но это не есть хорошо тоже, каждый раз эксплуатировать их. Они не откажут. Но это ложь самому себе. Потребность вмешаться — она же моя.

Смотрю в удаляющуюся в сторону раздевалки спины Воронина. Сэм толкает в плечо.

— Не тупи.

— А если я не хочу?

— Тогда не бегай потом за Агнией, чтобы она решала твои проблемы.

Киваю. Справедливо.

— Они на меня ставят, — морщась признаюсь Решетову.

Улыбается недобро.

— Это карма, Раф. Дерьмовое чувство, да?

— Да.

— Так, ты идешь? Или ждешь пока Воронин вперед тебя сделает ход?

— Иду… — вздыхаю я.

Ну мало ли, может там реально что-то жесткое. Не может Динка на пустом месте рыдать. Это ведь уважительная причина, да? Уже как-то сжился с ролью хранителя. Сколько еще придумаешь оправданий, ангел?

Забираю с трибуны свою олимпийку и, ускоряя шаг, иду к Дине прямо в шортах.

Реально рыдает. Беззвучно. Капюшон натянут так, что скрывает глаза, но по щекам крокодильи слезы. Шмыгает носом. Хрупкие плечи вздрагивают. Подтянув ноги на лавочку, обнимает свой рюкзак. Гладит его тонкими пальчиками, как замерзшую зверюшку. Сажусь рядом.

— Что случилось? — цежу я, пытаясь скрыть раздрай от ее слез.

Руки, ноги, слава богу, на месте.

Молчит.

— Дин, ну?

Срываю с нее капюшон, разворачиваю за плечи к себе.

— М-м-мяч… — всхлипывает она.

— Чего?

Достает из рюкзака свой гимнастический мяч. Он проколот, сдут.

— Ерунда! — выдыхаю я, ведя пальцем по разрезу. — Давай, закажу другой.

Качает убито головой.

— Почему?

— Очень дорого и долго. Такие только под заказ. Материал, балансировка… покрытие…

Рвано вздыхает.

— Индивидуально все. Нельзя просто купить. Это как концерт на незнакомой скрипке играть. Невозможно сыграть чисто. Я три года с ним…

— М. Сочувствую.

Да, за свою скрипку бы я порвал. И точно не вышел бы с незнакомой позориться.

— Не реви.

— Выступление через два часа.

— Черт! Давай купим самый хороший, который можно достать.

— Нет.

— Почему?

— Потому что… — сглатывает. — Я сильно набрала вес. Едва справляюсь с собственным балансом. И вся концентрация на это. Если еще и предмет будет не идеален, не привычен, то все.

— Где ты там набрала? — закатываю я глаза.

Опять не ест, значит. Понятно. Рисую по сдувшемуся мячу пальцем. Он такой необычный, липкий каучук.

— Гала, да?

Пожимает плечами.

— А я предупреждал.

Не выношу беспомощность. Но сейчас чувствую себя очень беспомощно. Такое не разрулить по щелчку пальцев. А мне хочется! Очень хочется разрулить. Как никогда. Хочется побыть для Динки богом? Восхищения? Благодарности? Признания?

Да!!!

Но. Я бессилен здесь. И, наверное, любой другой бы уговаривал ее выступить с обычным мячом. Но только не я. Лучше вообще не выходить на сцену, чем облажаться.

— Отменяй.

— Как?!

— Так. Симулируй что-нибудь. Какую-нибудь уважительную причину.

— У Беллы одна уважительная причина — смерть!

А вот и Воронин. Бросив на меня раздраженный взгляд, останавливается в нескольких метрах от нас.

— Давай, Дина, лучше отменить за два часа, чем за десять минут, когда люди уже приехали. Иди к медсестре, и качественно там умирай.

Тяжелый глубокий вздох. Засовывает сдутый мяч в рюкзак.

— Во сколько обойдется новый?

— Не знаю. Тысяч триста…

Прилично.

— Где его проткнули?

— В спортзале. Оставила рюкзак.

На рюкзаке тоже аккуратный разрез.

— Там две камеры. Идешь к охраннику. Объясняешь ситуацию. Пусть ищет кто. Школа взыщет ущерб.

Но сбежать в медпункт Дина не успевает, у дверей ее перехватывает фрау. Я дергаюсь, наблюдая за их разговором. Не слышу, но ощущение такое, словно фашист орет на немецком на военнопленного и угрожает ему. Газовой печью, не меньше. Динка равнодушно хлопает заплаканными глазами, исподлобья глядя на нее. А пальцы очень уязвимо сжимают рюкзак, держа его как щит. Мой камень в солнечном сплетении утяжеляется.

— Чего случилось-то? — подходит ко мне Паша.

— Ты не поймешь.

— Чего это?

Фрау выхватывает этот рюкзак из Динкиных рук. Мои губы дергаются в оскале. Неконтролируемо.

— Что за тетка?

— Тренер.

— А чего орет?

Охренела потому что!

Ответить я не успеваю. Фрау, агрессивно стуча каблуками, идет в сторону стоянки. Динка делает несколько шагов следом. Притормаживает. Кладет ладонь на ствол дерева и оседает, падая навзничь на газон.

Переглянувшись, срываемся к ней!