Глава 29. Сама по себе

Дина

Спиться мне крепко и сладко. Я словно в теплом, мягком коконе. И даже не болит поясница, как обычно под утро.

Дома и в интернате я сплю на жестком. В школе для меня тоже попросили максимально жесткий матрас. Это важно для осанки. И спать нужно только на спине. Я уже привыкла…

Но сейчас все иначе. И я не могу проснуться, хотя тревога нарастает, навевая мне какие-то неприятные сны. Мне снятся ножницы и как я режу свои волосы. Это давно уже не колбасит меня. Я рада, что прожила это. Зато все мои комплексы по несуразной внешности испарились сразу же, как они отросли. Я стала красива для себя априори!

Но почему-то снится. Почему?

Втягиваю знакомый приятный запах. От него становится еще горячее и уютнее. Так пахнет… Мерзавец!

Вздрогнув, распахиваю глаза. Боги…

Чувствую спиной его тело. И равномерное дыхание мне в ухо. По спине идут мурашки, разбегаясь в разные стороны на затылке. Его ладонь лежит у меня на животе под футболкой. Мой живот вибрирует под этой ладонью так, словно там снова пытаются родиться жестоко передавленные мной бабочки.

Зашибись…

Шокированно смотрю в темноту. Как я могла вырубиться при нем? Это ж тоже самое что повернуться спиной к хищнику. Даже, если ластится сейчас, через минуту может загрызть. В случае Дагера — выкинуть что-нибудь уничижительное или унизительное для меня.

Тихонько выбираюсь из его рук. Быстренько и бесшумно переодеваюсь в темноте в еще немного сыроватые вещи. Аккуратно складываю его футболку и штаны стопкой на край кровати.

Мои кроссовки внизу, в их столовой, у дверей, через которые мы зашли.

Я крадусь по лестнице вниз.

Только бы не нарваться на Серафиму Давидовну! Я умру, блин, от неловкости. Что она подумает?

Мне не так противно, что она подумает обо мне плохо, как то, что это может быть ей неприятно. Что она пригласила меня на ужин, а я как…

Мне бы не хотелось этого.

Дагер! Гад. Мог бы просто разбудить. Нет, надо обязательно поставить меня в неловкое положение.

В столовой все еще горит свет и тихо играет симфония. Замечательно! Попробую незаметно слинять. Но как только я захожу туда, то понимаю, что горит не все еще, а уже.

Бабушка с дедушкой Рафаэля пьют чай. И за окном уже рассвет, просто в комнате, видимо, были плотно зашторены окна.

Застываю.

Удивленно оглядывая меня, ставят синхронно чашечки на блюдца.

— Доброе утро, Дина, — строго смотрит на меня Марк Давидович.

— Здравствуйте, — горько вздыхаю я.

Ну вот, теперь будут думать про меня всякие гадости.

— Простите. Я нечаянно уснула. Можно, я выйду?

— Быть может, ты выпьешь с нами чай? — растерянно предлагает Серафима Давидовна.

Ага. И подожгу стул, сгорев от стыда.

— Спасибо… — отрицательно кручу головой. — Я лучше пойду.

— Пожалуйста, — открывает мне двери дедушка Рафа.

Мне кажется, я не иду, а плыву в сгустившемся ощущении осуждения. Каждый шаг дается мне с трудом. И с облегчением, наконец, выхожу на улицу. В лицо бьет порыв холодного ветра.

Зачем он так сделал?!

Ну, а что ты ждала от Дагера? Тактичности? Наивно… Когда его волновали чужие чувства?

Ему захотелось по какой-то причине провести со мной время, он это сделал. Причина мне не ясна. Он же объясняться не спешит. Было весело! Но обольщаться не стоит.

Это здравая мысль. Но мне так тоскливо от нее, что хочется повыть. Дура! Дура и есть… Не сметь очаровываться!

Но он же мог измениться? А зачем ему это — меняться. Ему и так ни хреново живется.

Он сказал — что сожалеет, что тогда сделал так. Разве не искренне сказал? Может и искренне. А может и какой-то целью.

Нянчится, вон, с тобой.

Но зачем ведь не говорит. Мутно это все!

Это же Дагер, ну! Уговариваю себя. И с каждым доводом мне все хреновее и хреновее.

Разве я не могу просто ему нравиться?

Можешь. Наряду с другими.

Это мучительно. Снова. Значит, надо завязывать с общением. Второй заход я не вывезу. Я сейчас размазня… Я сразу же лягу и тихо умру.

Он делает меня еще слабее и уязвимее, чем я есть своей заботой. А мне нельзя сейчас.

Стуча зубами, заглядываю в окно гостиной в щель между портьерами. Мама нервно ходит к камину и обратно, с кем-то говоря по телефону. Устало кладет ладонь на лоб. Машет рукой, что-то объясняя собеседнику. Швыряет его на диван. А потом хватает снова и начинает кому-то звонить.

Я не чувствую ни жалости, ни сожаления. Только желание скорее исчезнуть из ее зоны доступа.

В остальном, мне пусто и равнодушно. Обхожу дом. Мой балкон, к сожалению, закрыт изнутри. Поднимаюсь по пожарной лестнице. Толкаю ногой фрамугу в комнату отца. Отталкиваясь от лестницы, перехватываюсь за пластик. Повисаю, срывая в кровь ноготь. Из глаз фонтаном брызгают слеты. Вскрикнув, сжимаю челюсти. В глазах от боли темно, но я держусь. Полечу вниз, мне конец. Там железные мокрые ступеньки. Переломаю ноги.

Медленно дышу, как при растяжке. Больно — это не повод остановиться. Это значит результат близко. Подтягиваюсь, ныряя головой внутрь. Еще немного усилий, и я спрыгиваю с подоконника на пол.

Сворачиваюсь на холодном кресле. Эта комната не обогревается. И недолго реву, шмыгая носом и жалея себя. Ладно, достаточно уже. Ты же хорошо провела вечер. Разве это не стоило этой боли?

Смотрю на себя в зеркало. Взрослая уже… Я справлюсь.

Шарюсь в столе, в поисках какой-нибудь аптечки. Но нахожу только белый носовой платок. Шелковый! С вышивкой какого-то бренда. Мать всегда жаловалась, что отец спускал кучу денег на дорогие шмотки и вещи. Безжалостно пачкаю платок в крови, обматывая палец.

Открываю дверцу шкафа-купе. Обыскиваю карманы, всякие выдвижные ящички в поисках чего-нибудь ценного. Пара золотых зажимов для галстука, запонки, толстое кольцо… платина? На белое золото не похоже. Брендовый новый ремень. И портмоне из змеиной кожи. Увы новое и в нем ни копейки. Немногочисленные деньги я уже все повытаскала, когда была маленькая. Рассовываю улов по карманам.

В глубине шкафа есть еще встроенный в стену сейф. Но его не открыть. А может он и пуст. Зачем ему оставлять там что-то, если он не планирует возвращаться?

Холодно.

Надеваю один из свитеров с горлом. Закатываю рукава. Он мне до колен. Открываю изнутри массивную дверь, поправляю замок и захлопываю.

В комнате засовываю в рюкзак свои вещи. Все школьное осталось в школе, я не успела их забрать. Оглядываю комнату. Наверное, я сюда уже больше не вернусь.

Достаю из шкафа свой гимнастический купальник для выступлений. Прижимаю к груди. Он очень красивый. Я люблю его. Это часть меня. Как оставить?! Он сшит на деньги от моих премий, в конце концов. Аккуратно складываю и упаковываю в рюкзак. Оставлю на память.

Школа до конца года оплачена. Потом… Потом будет видно.

Переодеваюсь в школьный костюм.

Стоя перед зеркалом глубоко дышу. Сейчас будет сложно. Сейчас я сделаю то, о чем мечтаю уже года три.

Забираю пакет с кроссовками. Спускаюсь по лестнице.

— Есть какие-то новости? — устало спрашивает по телефону мать.

Отодвигая штору, выглядывает в окно.

— Что значит — дождаться с утра?! Что значит, уже взрослая? Не могла она… Нет, что-то случилось! Вы обязаны искать!

— Мама.

Дернувшись, оборачивается.

Нет, никакой радости на ее лице, что я нашлась не будет. Ее лицо идет пятнами от ярости.

Застыв на последней ступеньке, я поправляю рюкзак.

Делает шаг в мою сторону, осатанело оскаливаясь.

— Предупреждаю сразу. Если ты меня ударишь, я больше не буду крушить дом. Я ударю в ответ.

— Что?! — задыхается она от ярости. — Что ты, тварь, сказала?!

И дальше я говорю то, что уже раз пятьдесят произнесла внутри. Я это репетировала, подбирала слова. Но не могла сказать вслух, потому что сама не верила, что смогу. А теперь верю.

— А еще я ухожу. На соревнования не поеду. Заниматься больше не буду. Если ты посмеешь забрать меня из школы, я пойду в социальную опеку, в полицию, к врачам, в комиссию по допингу. Я тебя опозорю. Я скажу, что меня заставляли пить стимуляторы и голодать. Годами.

Замерший взгляд мамы не двигается и смотрит мимо меня, плечи обессиленно опускаются.

— Иуда… — шепчет она с горечью.

Это не обижает меня и не трогает. Сгребаю со стены свои медали. Пульс в ушах оглушающе колотится в глазах темно. Мимо нее иду на выход.

Все…

Теперь я сама за себя и сама по себе. Никого больше нет.

Страшно…