Глава 70.
Анжей Чернов
Сознание возвращается рывками, будто кто‑то включает и выключает свет. Сначала я чувствую боль… Тупую, ноющую в груди, отдающую в плечо при каждом движении. Потом осознаю, что дышать тяжело, что‑то мешает, давит на горло. Паника на мгновение накрывает с головой, потому я не могу вдохнуть полной грудью, не могу пошевелиться так, как хочу.
Открываю глаза, а перед ними – белый потолок. По комнате разлетается мерный писк приборов. Запах больницы – антисептиков, лекарств, стерильности, бьёт по нервам. Всё вокруг слишком яркое, слишком чёткое, слишком реальное. Щурюсь, пытаясь сфокусировать взгляд, и вижу врача. Он стоит у кровати, смотрит на показания монитора, а потом замечает мои неловкие шевеления…
– Очнулся, – констатирует он. – Отлично. Добро пожаловать обратно.
Я пытаюсь что‑то сказать, но из горла вырывается лишь хрип. Язык кажется чужим, тело – чужим, даже мысли будто не мои, а чьи‑то чужие, навязанные. Хочется встать и сорвать всё с себя. Раскричаться, чтобы понять, где я вообще и как здесь оказался. Последнее, что помню, не рисует полной картины…
Врач тут же поднимает руку:
– Тише, тише. У тебя интубационная трубка. Пока говорить не получится. Давай, я тебе всё объясню, парень.
Он коротко рассказывает, что произошло… Лёгкое пробито пулей, но скорая приехала вовремя, операция прошла успешно.
– Ты счастливчик, – повторяет он. – Родные ждут тебя снаружи.
Слово «родные» заставляет меня напрячься. В голове вихрь предположений… Марина? Отец? Мила? Ника? Кто там? Что происходит? Перед глазами проносятся обрывки воспоминаний, выстрел, крик Марины, её лицо, искажённое страхом за меня… Я пытаюсь собраться с силами, понять, что реально, а что – бред моего воспалённого сознания. Но сейчас у меня очень плохо получается. Голова по-прежнему кружится, да и в висках стучит…
Врач, будто почувствовав моё беспокойство, похлопывает меня по плечу:
– Всё под контролем. Отдыхай.
Он выходит, и через пару секунд дверь снова открывается...
И сюда заходит моя Маринка.
Бледная, под глазами тёмные круги, волосы собраны в пучок, но глаза горят, будто она только что плакала и радовалась одновременно. Она подходит к кровати, осторожно берёт мою руку. Пальцы у неё ледяные, но в этом прикосновении столько тепла, что мне становится легче.
– Я только на несколько секунд, – шепчет она. – Просто хотела, чтобы ты знал, что я здесь.
Она гладит меня по щеке, проводит пальцами по волосам. Я чувствую, как её рука слегка дрожит, и это заставляет моё сердце сжаться.
– Я люблю тебя, – говорит она твёрдо, уверенно. – Слышишь? Очень сильно люблю.
Я пытаюсь что‑то сказать, губы шевелятся, но звук не выходит. В груди нарастает отчаяние, я должен ей что‑то сказать, должен объяснить, успокоить, заверить, что всё будет хорошо. Но не получается, блин…
Марина тут же прикладывает палец к моим губам:
– Не надо, родной. Молчи. Я и так всё чувствую. Всё будет хорошо, обещаю.
Её голос звучит так уверенно, что я почти верю. Почти. Но где‑то глубоко внутри остаётся страх за то, что произошло там… А она будто всё это чувствует. Отвечает без вопроса…
Марина чуть наклоняется ближе.
– Твоего отца забрали на допрос, – тихо добавляет она. – И он больше никогда не влезет в нашу жизнь. Я позабочусь об этом. Ника в порядке – осталась дома. Мы здесь с моей мамой…
Я смотрю на неё и не узнаю даже. В ней что‑то изменилось. Она стала другой: более сильной, более решительной. В её взгляде нет прежней робости, только твёрдость и готовность сражаться. И от этого на душе становится одновременно и легче, и тяжелее. Легче, потому что я знаю, что она справится. Даже без меня… А тяжелее, потому что это я должен был её защищать, а не наоборот… Я ненавижу быть слабым…
Она склоняется совсем близко, так, что я чувствую её дыхание на своей щеке, и шепчет:
– Родной, мы втроём ждём тебя. Я, мама и Айс. Мы тебя очень любим. Я буду каждый день приходить. Я от твоей палаты не отойду, слышишь? Ни на шаг…
Моё сердце сжимается. В груди боль, но она уже не главная… Главное то, что я чувствую в этот момент. Моя девочка здесь, со мной… Я вспоминаю, как раньше она прятала глаза, когда волновалась, как краснела, если я говорил ей что‑то такое, что было не для этих милых невинных ушек… А теперь она стоит здесь и убеждает меня, что всё будет хорошо. Что она меня любит. Будто я сам этого не вижу… Я вижу и знаю, потому что если кто-то вот так меня и любил когда-то, то только моя умершая мама… Только она, которая, кажется, и направила мне этого ангела свыше.
Я сжимаю её ладонь – слабо по факту, но так крепко, как только могу сейчас. В этом жесте всё: благодарность, любовь, обещание, надежда на будущее. Всё, что я не могу сказать вслух, но так яростно желаю…
Марина улыбается сквозь слёзы, прижимает мою руку к своей щеке. Её кожа такая тёплая, щёки неожиданно вспыхивают румянцем, и я вдруг остро осознаю, как близок был к тому, чтобы потерять это навсегда… Просто не проснуться…
– Держись, – шепчет. – Ты справишься. Мы справимся. Вместе…
Я закрываю глаза, но теперь не от слабости… От облегчения, что всё закончилось. Она здесь… А больше мне нихрена от этой жизни не надо… Всё остальное я построю и создам самостоятельно. Рядом с ней и ради неё…