Глава 14.

14

— Мать Глеба отказалась от него, когда ему было всего пять лет. Но, честно говоря, «отказалась» — слишком мягкое слово. Она попросту вычеркнула его из своей жизни задолго до официального расставания.

— Я этого не знала.

— Те немногие годы, что мы были женаты, она почти не замечала сына. Ребёнок был для неё неудобной помехой. Были случаи, и не один, не два, когда она, захмелев, просто забывала Глеба то в парке, то у торгового центра. Мальчик часами сидел на холодной скамейке, вглядываясь в толпу и надеясь, что мать про него наконец вспомнит. Пока моя женушка в это время где‑то валялась, погружённая в пьяный угар. После очередного такого случая я не выдержал. Выгнал её из дома и лишил родительских прав.

— Бедный мальчик.

— Годы спустя, когда Глеб уже был подростком, он решил попытаться наладить контакт. Пришёл к её дому. Стоял у подъезда и ждал. А она вышла, посмотрела на него и прошла мимо. Сделала вид, что не узнала.

Я сижу, словно поражённая громом.

В голове не укладывается: как может мать так поступить со своим ребёнком?

Мне кажется, что я только что услышала нелепую и жестокую шутку, в которой нет ни капли правды.

Как реагировать на такое?

Что сказать?

Инстинктивно кладу руку на живот.

— Но вы, наверняка, были ему хорошим отцом, — цепляюсь за последнюю надежду.

Константин горько усмехается.

— Я был ужасным отцом, потому что выбрал карьеру вместо сына. Глеб рос в частных школах‑интернатах. Каникулы проводил в семьях своих друзей. Лишь пару лет назад мы более‑менее наладили связь, когда он закончил университет и пришёл в мою компанию. Но даже сейчас нас связывают чисто деловые отношения.

Я молчу, не зная, что ответить. В груди появляется тяжесть, от которой трудно дышать.

— Поэтому я и удивляюсь вашим отношениям, — продолжает он, и в его голосе звучит не упрёк, а горькая констатация факта. — Мой сын не привязывается ни к кому. Он меняет женщин быстрее, чем я успеваю дышать. А ты, Есения, как раз создаёшь впечатление девушки, на которой женятся и с которой заводят семью. Поэтому я и говорю: вы слишком разные.

Я смотрю на собеседника, видя в его глазах отражение боли, которую он долгие годы носил в себе. И понимаю: он говорит это не для того, чтобы меня оттолкнуть. Он пытается предупредить.

— По тому, что вы не притронулись к еде, я так понимаю, у вас очень увлекательная беседа, — с лёгкой иронией произносит Глеб, занимая своё место за столом.

Опускаю взгляд на тарелку.

Ещё минуту назад я умирала от голода. Аромат блюд кружил голову, обещая гастрономическое наслаждение. Но теперь эта новость о Глебе встала в горле комом, лишив всякого аппетита.

Стоп!

Что… что это?

Глеб невозмутимо разрезает рыбу на своей тарелке, и в тот же миг острый насыщенный запах ударяет мне в ноздри.

Внутри всё переворачивается. Желудок сжимается в спазме, а к горлу подступает тошнота.

— Извините, — едва успеваю прошептать, прикрывая рот ладонью, и срываюсь с места.

Бегу, не разбирая дороги. Каждая секунда на счету.

Ещё миг, и я бы испортила идеально отполированный пол уборной. Но всё же успеваю добежать до раковины.

Тело содрогается в спазмах, а я цепляюсь за край раковины, пытаясь отдышаться. Через пару мгновений выпрямляюсь и шарю взглядом в поисках салфеток. И тут…

— Разговоры с отцом вызывают у меня точно такую же реакцию. Но, конечно, не в буквальном смысле, как у тебя, — раздаётся за спиной знакомый голос.

Вздрогнув, оборачиваюсь.

— Глеб, это женская уборная!

Парень лишь усмехается:

— Ты так быстро убегала, что зашла в мужскую.

Взгляд невольно упирается в три писсуара, выстроившихся вдоль стены.

Ох ты ж чёрт!

Глеб протягивает пачку салфеток.

— Держи. Может, тебе взять больничный и отдохнуть?

— Нет‑нет. Я в порядке. Просто… запах твоей рыбы…

— Моей рыбы? — он приподнимает бровь, явно сбитый с толку.

— Меня тошнит от него.

— Понял. Значит, рыба.

Когда мы возвращаемся за стол, Глеб без лишних слов берёт свою тарелку и передаёт её первому же официанту, который проходит мимо.

Константин допивает кофе и бросает на меня быстрый взгляд.

— Всё в порядке?

— Да, — поправляя подол юбки, я сажусь на место.

— Что ж, Глеб, оставлю тебя пообедать с твоей дамой. Созвонимся позже, — Константин поднимается, кивает нам обоим и уходит.

Как только он скрывается за дверью, Глеб поднимает на меня прищуренный взгляд.

Я невольно облизываю губы, пытаясь избавиться от противного привкуса кислоты во рту.

— Ну… — начинает он, растягивая паузу, словно даёт мне шанс самой всё объяснить.

— Ну? — переспрашиваю.

— Сама расскажешь мне правду?

У меня перехватывает дыхание.

Неужели он догадался, что я беременна?