51. Виктория

Милая, добрая, светлая девочка эта Маринка.  

И сердце уходит в пятки, пока я снимаю с неё пальто. А с языка так и рвётся: «Ну, я же говорила!»

Только что бы я ни спросила, она сейчас не в состоянии ответить — так стучат её зубы.

Заворачиваю в тёплый плед. Отпаиваю чаем. Вытираю слёзы. Все вопросы потом, потом, если захочет ответить.

— Ты была права, — наконец выдыхает она. Я в ужасе закрываю лицо рукой. Чёрт! — Он как с цепи сорвался. И мне бы не поздоровилось, так он был зол, но я сбежала.

— Так о чём же плачешь? — с облегчением выдыхаю и отнимаю руку от лица. Эх, зря я это спросила: её губы опять предательски дрожат. — Я вернулась. Уехала домой, но не могла найти себе места. И вернулась. А он, дурак, напился. Разбил стеклянный стол. Весь изрезался.

— Идиот, — вырывается и у меня.

— Так и есть, — вздыхает она, передумав плакать. — Если бы я не приехала, наверно, истёк бы кровью. Перевязала, отвезла его в травмпункт. Там его зашили и отпустили домой.

— Так о чём же плачешь?

— Я люблю его, — и слёзы всё же снова текут из красных опухших Маринкиных глаз. — Думала, что разлюбила, забыла, но не смогла.

Обнимаю её за худенькие вздрагивающие плечики, глажу по спине, чтобы успокоить, но она вырывается.

— Он сказал Бергу, что любит тебя.

— Кто?! — не верю я своим ушам, но в ответ слышу только рыдания.

— Он сказал, что спал с тобой, — выдавливает она тонюсеньким срывающимся голоском.

— О, мой бог! — И какой-то новый страх сковывает сердце: если и Алекс принял это за истину, он больше не придёт. — И ты ему поверила?

Она согласно качает головой.

— А Берг?

— Не знаю.

— Убью этого Стаса, — рычу, и Маринка смотрит на меня с испугом. — А потом оживлю и снова убью. Марин, ничего не было. Клянусь.

— Да ты не обязана мне ничего объяснять, — вытирает она нос.

— Может, и не обязана, — закипает во мне новый приступ бешенства. — Но мы сейчас поедем и всё при тебе выясним, — подскакиваю я с дивана и начинаю переодеваться. — Прямо сейчас.

— У него были доказательства.

— Что?! — я замираю, натянув всего одну штанину.

— Он сказал, что у тебя были месячные.

— Вот урод, — не удерживаю равновесие и падаю прямо на пол.

Барахтаюсь, пытаясь подняться. И всё же встаю, потирая ушибленный копчик. Наверно, это смешно выглядит — Маринка робко улыбается. Зато это даёт мне время подумать.

— Наверно, он видел в ведре использованные прокладки, — строю предположения. Да и всё моё поведение, наверно, навело его на такую мысль: скованность, одёргивание одежды, эти невольные взгляды на стул, когда встаю. В общем, нетрудно было догадаться. Но чтобы использовать это как доказательство… Прибью скотину!

Набираю номер такси.

— Скажи мне адрес, — обращаюсь к удивлённой Маринке. И называю продиктованные улицу и номер дома.

— Я не поеду, — упирается она, бегая за мной по комнатам, пока я ищу то второй носок, то ключи.

— А зачем тогда ты приехала ко мне, если не за правдой?

— Я просто шла, куда глаза глядят, потом села в первый попавшийся автобус, а потом вдруг объявили «Алеутская» — и я вышла. Тоже машинально.

— Неудивительно, что ты так замёрзла, если шла сюда пешком от «Алеутской», — качаю я головой, но не сдаюсь. — Давай, давай, одевайся! Покончим с этим раз и навсегда. Пусть скажет мне в глаза, как он меня любит. И как любил, что собрал столько неоспоримых доказательств.

В квартиру Стаса звоним так долго, что я не на шутку опасаюсь, что придётся вернуться ни с чем. Но всё же он открывает. Заспанный, всклокоченный.

— Здравствуй, — обдаёт меня запахом перегара, когда я, не спрашивая разрешения, вламываюсь в дверь.

— И тебе не хворать, — критически осматриваю его перебинтованные руки, разбитую опухшую губу. Самоубийца. Отчаянный самоубийца. Это мысль, определяющая его характер, лишь мелькнувшая в беседке, теперь кажется вырезанной у него на лбу.

— Марин, — начинает он смущённо поправлять волосы, увидев вошедшую следом девушку. — Прости меня. Пожалуйста. За всё.

— Ты подожди извиняться-то, — оглядываюсь я в прихожей с шикарным мозаичным панно на полу, с рифлёными колоннами, которыми оформлены проходы. И облаками, придающими этим нарисованным сводам ощущение неограниченного потолком пространства. — Рановато ещё. Расскажи-ка нам лучше о своих чувствах ко мне. И о жарких ночах, которые мы, видимо, проводили вместе.

Он закрывает глаза. Тяжело вздыхает. И не мне, но Маринке явно кажутся эти секунды бесконечными.

— Это неправда, — именно на неё он и поднимает глаза. — Мне очень жаль. Но я был так зол, так раздосадован, что не придумал ничего умнее, кроме лжи, чтобы его задеть.

— Кого? — от взгляда, которым Маринка смотрит на Стаса, у меня по коже бегут мурашки. Она и правда любит его. Но хуже всего, что он это прекрасно знает.

— Берга, Марин, Берга, — он словно гипнотизирует её как кролик удава, заглядывая в глаза. Не удивлюсь, если она поверит в любую очередную ложь, которую он скажет, но я же не зря тут рядом ворон считаю.

— Берг-то здесь вообще при чём? — привлекаю к себе внимание.

— Вик, прости, но у меня с ним старые счёты. Сначала Маринка, которую он забрал и запретил и близко к ней приближаться. Потом подобный разговор о тебе. Он слишком много на себя берёт. И меня просто достало таким как он подчиняться. Таким, как мой отец, — он потёр своими свежими бинтами виски и болезненно сморщился. — Может, пройдёте?

— Думаешь, стоит? — кошусь я на Маринку.

— Отметим твоё замужество, — усмехается Стас.

— Да, кстати, мы же со Стасом заезжали в ресторан, — словно извиняется передо мной Марина, — и нам отдали с собой всё, что там уже успели приготовить. Александр Юрьевич сказал всё забрать себе, потому что он неизвестно, когда вернётся. Мы всё сюда и привезли.

— Почему неизвестно? — удивляюсь я.

— Там всё очень плохо. Электричество вовремя не отключили. Из-за воды случилось короткое замыкание, начался ещё и пожар. И он сам его тушил, — вид у Маринки такой несчастный, когда она рассказывает, глядя на моё ошарашенное лицо. — Я думала, ты знаешь.

— Нет, Марин, — мне словно нечем дышать. — Мы же поссорились. Из-за тебя, идиота, поссорились, — бросаю я гневный взгляд на Стаса. — Я и понятия не имела, что там у него происходит.

— Вик, прости, — переминается с ноги на ногу Стас.

— Марин, принеси что-нибудь попить, пожалуйста, — обращаюсь я к девушке, но не потому, что горло пересохло, а чтобы поговорить с этим камикадзе наедине.

— Прости, — блеет он, когда Маринка уходит.

— Заткнись, — обрываю я его на полуслове. — Что ещё ты рассказал обо мне Бергу? Про работу? Про квартиру? Про то, как мне нужна была эта печать в паспорте?

— Нет, нет, Вик, — отчаянно машет он головой и протягивает свои забинтованные руки, от которых я отмахиваюсь. — Об этом даже Марина не знает. Она — только про квартиру.

— Вот пусть большего никто не знает. Стас, я тебя очень прошу — не лезь. Не порти то, что по твоей милости и так трещит по швам.

— Ты всё же любишь его? — хмыкает он. И я собираюсь привычно уверенно возразить, но осекаюсь… а потом приходит Маринка.

— Я, кстати, нашёл покупателя, — сообщает Стас, пока я глотаю холодную невкусную воду.

— Отлично, — вытираю рот, возвращаю кружку. — Но давай мы завтра об этом поговорим, — я разворачиваюсь к двери.

— Ты куда, Вик? — останавливает меня Марина.

— Мне надо ехать. Очень. Правда, — вижу я её растерянность. — Созвонимся, — вкладываю я как можно больше уверенности в свой голос. — Счастливо оставаться!

Вот теперь ей точно нечего здесь бояться. И если она решилась, то её ждёт чудесная ночь с человеком, которого она любит.

А меня пусть никто и не ждёт, но я должна быть там. Там, где он. С тем, кто с этого дня зовётся моим мужем. С тем, кого я так неуверенно не люблю.