ГЛАВА 24
ГЛАВА 24
Ставрос
Что сложнее всего дается любому нормальному мужику? Осознание того, что ошибся. Не вывез. Хотя вроде не зарывался. Руку держал на пульсе, своих людей имел где надо. Подкармливал. В опасные истории не лез. Бизнес вел по совести.
Нет, конечно, было и у меня искушение пойти по проторенной уже дорожке. Сесть на потоки и грести бабло лопатами. Но что-то тормознуло. Может, как раз таки страх потерять голову, подставиться, и в итоге закончить вот так. Ну и не стал я уподобляться. Выбрал свой путь. Да, гораздо более сложный, но такой… правильный. За который перед детьми не будет стыдно. И только теперь до меня дошло, как я, оказывается, своей правильностью бесил. Многих бесил. Очень многих.
Что может усугубить осознание собственной ошибки?
То, что за нее приходится расплачиваться тем, кого ты больше жизни любишь.
Мне в кошмарах снится тот день, когда Нину в наручниках, как матерую рецидивистку, вывели из моего кабинета. А я стоял и ничем не мог ей помочь. Потому что меня тоже по всем правилам приняли.
Так что я поступил бы о-о-очень благородно, если бы теперь сам ее отпустил. Я даже попытался. Но не тут-то было. Нина заупрямилась, и я с чистой совестью отбросил к такой-то матери все свои благородные порывы. Хочет быть со мной? Пусть. Хочет ждать? Допустим.
И вот теперь я стою посреди отдельной камеры, в которую меня с какого-то перепугу перевели, с зажатым в руке телефоном, который мне какого-то черта выдали, и меня трясет. От страха. Ведь если я облажался по всем фронтам, и помощи ждать неоткуда, откуда эта самая помощь пришла?
– Детка… Детка, это я. Слышишь?
– Ставрос! Господи, как я рада, что ты позвонил! Как ты?
Как я? Я сейчас, блядь, растаю. И растекусь лужей. От того, как она произносит мое имя и это «рада»…
– Нормально.
Ага. Наверное. Только скажи, откуда это все? Отдельная камера, телефон… Мне даже мои юристы, даже за очень большие деньги такого организовать не смогли. Потому что команда сверху – максимально усложнять мне жизнь. Что поменялось, Нина? Почему я вообще решил, что без тебя тут не обошлось?
– Меня в камеру отдельную перевели. Почти что люкс, – шучу плоско, но она смеется. Тихо, счастливо. И как будто бы ничему не удивляясь.
– Я знаю.
– И телефон дали.
– Правда? Ты сможешь мне звонить?!
– Наверное. Время от времени. Не подскажешь, кому мне за эти ништяки сказать спасибо?
Голос звучит скрипуче, как будто мои связки заржавели. Быстро же они. А сколько, кстати, недель прошло с тех пор, как закончились мои допросы? Поначалу по шесть-восемь часов об одном и том же спрашивали, ломая. А потом началась другая стадия – игнор. Которая убивает, просто убивает неизвестностью. Осознанием того, что на воле-то жизнь летит, а тут ни черта, вот вообще ни черта не происходит. И то, что осталось там, здесь кажется таким дьявольски эфемерным, таким хрупким… Я боюсь, все разрушится при малейшем дуновении ветерка. Они вообще что-нибудь делают?! Скорее бы суд. Там уже понятней все будет.
– Мне пока нельзя говорить. Так надо.
– Нина!
– Не рычи, – смеется. – К тебе придет Азаров и все объяснит.
– А цена-то у этого какая?
– Счастье бесценно, – смеется дурочка.
– Ты же понимаешь, что убиваешь меня своим молчанием?
– Давай я не буду молчать. Что тебе рассказать? Хочешь узнать, как мы заключали контракт с французами?
Я готов слушать что угодно, лишь бы ее голосом. Она может читать мне инструкцию к бензопиле, а мне один черт будет кайфово. По крайней мере, так мне кажется, да. А потом Нина начинает рассказывать об участии Геры и…
– У вас с ним что-то есть?
Молчание. Всего пара секунд, за которые мое глупое сердце тысячу раз выпрыгивает из груди и разбивается о бетонный пол. Никогда не курил, а тут хочется с жадностью затянуться.
– Ты вообще в адеквате? – обижается до звенящих в голосе слез. Сжимаю пальцы на решетке.
– Нет. Похоже, нет.
Я страшно, невыносимо ее ревную. Никогда не думал, что способен на такие эмоции. Я отравлен ими, как радиацией. Еще немного, и начну светиться в гребаной темноте.
– Ты же сам его вместо себя оставил.
Оставил, да. И уже тысячу раз пожалел об этом.
– Это он помог здесь все устроить?
Верится с трудом. Если уж я не смог, то Герман не смог бы тем более. Тогда кто вписался? Куда Нина вляпалась, желая облегчить мне жизнь? На какие пошла сделки? И с кем?
– Нет. Это не телефонный разговор. Просто подожди немного, и тебе все объяснят.
Ладно. Ладно, Ставрос. Включи больше адеквата. Что ты и впрямь как пацан сопливый. Истерики несолидные и понятные лишь тем, кто эту сторону жизни познал.
– Хорошо. Я…
– Что?
Хочу сказать «Я люблю тебя». Но разве можно об этом говорить по телефону?
– Я не против свидания. Если ты все еще хочешь меня увидеть.
Уж при личной встрече я даже через стекло из нее информацию вытрясу.
– Очень. Я поручу Никите все организовать. Позвонишь мне еще?
– Со звонками вряд ли часто получится. Напишу.
– Я могу еще что-нибудь для тебя сделать?
– Пришли свою фотографию.
Блядь. До чего я дожился?
– Ладно, – выдыхает сипло, дышит часто. Завелась моя Лунопопая. Твою же мать! Слышу в отдалении шаги. Сбрасываю вызов. Прячу телефон под подушку, хотя все всё прекрасно понимают, видимость приличий нужно соблюсти.
Пялюсь в потолок, покрытый давно истрескавшейся побелкой. Прокручиваю наш с женой разговор. Черт! Ну, я и дебил! Бессилие скручивает. Разворачиваюсь. Бью в подушку кулаком, чувствуя вибрацию. Хватаю телефон. Открываю мессенджер. На фото мы с Ниной. Дома. Счастливые и улыбчивые. На заднем фоне – беседка и цветущий сад. Я не помню, когда мы сделали это фото. И кто нас щелкал, не помню. Зажрался, дурак. Думал, всегда так будет. Любимая женщина, дети, дом. Собаку хотел завести, но все откладывал. Там, в этом моменте, замечал ли я так отчетливо, как сейчас, восторг, с которым она на меня смотрит? Ее безупречную красоту замечал? Наверное. Башню мне от нее сносило.
«Такое фото?»
«Это старое. Хочу новое. Погорячей».
Присылает фото растаявшего мороженого на фоне моря. Смеюсь, наверное, впервые за несколько недель.
«Не то».
«То я не могу. Мы с Викой в саду работали. Я вся потная, грязная и разгоряченная».
«Аррр. ФОТО».
Проходит несколько минут, и мне на мессенджер все-таки падает снимок. Открываю дрожащими руками. Ну, че, Николоу, напросился? Получай! Она и правда очень горячая. И потная, да. Рыжие прядки выбились из высокого хвоста и липнут к румяным щекам в веснушках. Кожа у нее, как у всякой рыжей, изумительная. Губы закушены. Во взгляде – смущение и огонь. Непонятно, кстати, чего больше. Хлопковый топик в мелкий цветочек расстегнут. Одна пола прикрывает ее роскошную грудь, а из-за второй стыдливо выглядывает сосок.
Я дрочу на фото собственной жены?
А какие, блядь, варианты?
«То?»
«Угу. Я просто обкончался».
Еще несколько месяцев назад мне бы в голову не пришло вести с кем бы то ни было подобную переписку. А сейчас веду. И мне это пипец как нравится. Хотя, конечно, вживую было бы несоизмеримо лучше. Тоскливо веду пальцами по раскрасневшемуся лицу жены на экране. Нина не отвечает, наверняка смутившись.
«Бросай грабли, Лунопопая, и беги меня догонять».
Заставляю себя отлепиться от телефона, потому что шаги цербера опять приближаются.
– Николоу, на выход.
По правилам я обязан встать мордой к стене. Я так и делаю, но в последний момент вспоминаю о телефоне. О нестертых фото в нем, о нашей переписке. И дергаюсь. Не могу допустить, чтобы кто-то увидел их.
– Куда, Грек? У тебя свиданка с адвокатом.
В воскресенье? Да что происходит вообще?! И конвоир мой какой-то нервный. Ладно. Потом сотру. Идем по гулким коридорам к комнате для допросов.
– Слава Богу. Ну, хоть ты-то мне объяснишь, что за кипиш? – захожу и… осекаюсь, заметив, что Азаров здесь не один. Прищуриваюсь и, наконец, все становится на места. – Василий Петрович?
– Ну вот! – почему-то радуется тот. – И объяснять ничего не надо. Приятно иметь дело с понятливыми людьми. – Протягивает мне руку. Конвоир, замешкавшись, снимает с меня браслеты. Что, парень, переменилась власть, да? Очень на то похоже. Сердце сдавливает невидимой рукой.
– Вы не представляете, как я рад вас видеть.
– Никак засиделся? – вскидывает брови тесть. Но его простодушный взгляд хер меня проведет. Я буквально чувствую, как он меня считывает. Да и пусть. Не за себя ведь я, в самом деле, переживаю!
– Да что я? Вы дочку прикройте.
– Как? Мне сказали, ты этот вопрос закрыл.
– Так-то оно так, но мне спокойней будет от понимания, что она не одна.
– Ты поэтому меня сейчас искать стал? – кивает на стул.
– А? Нет, – сажусь. – Нет, что вы. Это после похорон тещи такая идея нам пришла в голову. Когда мы деньги ваши нашли.
– Какие деньги?
– Алименты. Вам Нина, что, ничего не рассказала?
Тесть дергает головой. Вкратце обрисовываю ситуацию.
– Она же до этого всерьез верила, что вы ее знать не желаете, – пожимаю плечами, – а тут усомнилась. И вот.
– Какая же сука! – тесть у меня, судя по всему, мужик что надо. Исходящая от него злость – такой силы волна, что я невольно отшатываюсь.
– Да вы не переживайте, Василий Петрович, Нине это не помешало стать умницей. С дочкой вам повезло. Она такая… вы бы знали. Умненькая, нежная, верная. Вот за это надо переживать. Прошлое ее не сломило, а настоящее может. Тут я виноват.
– Ну, про дочь можешь мне не рассказывать. Я с ней уже неделю бок о бок.
– Как неделю?
– Не сразу ж мне к тебе было мчаться. Сначала надо было перетереть кое с кем. Тут и в столице. Люди серьезные, сам понимаешь.
– И? Нина в безопасности?
– Так давно уже. – Пожимает широкими плечами. – Никита Семеныч сказал, что ты из-за нее на сделки пошел?
– Да что за бред? Что значит – из-за нее? Начнем с того, что Нину тронули лишь потому, что она моя. Так бы жила и горя не знала. Просчитался я. Недооценил.
– Ну что ж теперь. Посыпать голову пеплом не будем. Хотя этими своими сделками ты, конечно, работы добавил. Теперь придется тебе еще здесь посидеть. Как, справишься? Наверху своя большая игра. В нее тебя посвящать не стану. Здесь будут менять верхушку власти полностью, твое дело развяжет руки. Но все это не быстро. Никто и ничего не должен заподозрить. Пока раскрутят, то, се... Пару месяцев пройдет. Может, больше.
Хватаю информацию налету. Тесть у меня – ой какой непростой персонаж. Ему вполне по силам запустить такие маховики, что мне и не снилось. А если это кому-то на руку – пусть. Что мне, жалко?
– Я бы за себя не просил. – Веду по волосам ладонью.
– А я не для тебя это делаю. У меня перед дочкой долги. Она там день и ночь ревет. По крайней мере, когда не пытается удержать на плаву твою фирму. – Улыбается криво. – Сначала от горя плакала, что тебя посадят. А как узнала, что это еще не факт, стала реветь от счастья. Никогда не видел, чтобы баба столько плакала, – недоверчиво качает головой. Перевожу взгляд на Азарова. А он мне, между прочим, ни о чем подобном не рассказывал! Чувства мои щадил, когда женщина моя там загибалась? Ну-ну.
– На работе Нина Васильевна отлично держится, – выставляет перед собой руки Никита. Тесть наблюдает за мной, не спуская взгляда. Вероятно, хочет понять, стою ли я такой девочки, как его дочь. Нет. Не стою. Но в сторону не отойду. Моя она.
– А что там за история с брачным договором?
Да твою ж мать! Азаров, что ли, нас сдал?!
– Да бред это все! Порвать и выбросить.
– Я так и подумал. Что ж… Не буду задерживать. Связь поддерживаем, вон, через Никиту. Буду здесь еще пару дней, потом в столицу дерну. Труба зовет. Но если что – я на телефоне. А дело на контроле. Ты, главное, тут держись. Инструкции слушай.
– Спасибо.
Горячо. Искренне. Млея от поселившейся в сердце надежды и планов. Я их от безделья тут столько придумал, что целой жизни на их воплощение не хватит. По коридорам обратно не иду, а плыву. Ноги от облегчения ватные. Неужели не придется мне без нее? Я же вот только свыкся. Хотя, господи, ну кому я вру? Чего во мне отродясь не водилось, так это смирения. Я горел, я ревновал и на стенку лез, не имея возможности ее коснуться. Я уже такого себе напридумывал, что теперь стыдно. Нет, вру. Ни хера не стыдно. Пусть знает, какой я. Абсолютно повернутый псих.
Падаю на кровать. Телефон отпружинивает, напоминая о себе. Беру в руки. Не отвеченное. В сообщении – фото. А на фото – два блестящих пальца с нежным маникюром. Что-о-о?
«Я тебя догнала».
Аррр. Ну что ты делаешь, зараза? Меня теперь только второй заход спасет. А учитывая, что мне тут чалиться еще, сколько тесть сказал? Пару месяцев? Я же сдохну! Переворачиваюсь на спину. Устремляю взгляд в потолок. Много-много раз повторяю про себя, что справлюсь. Наверное. А потом снова беру телефон и пишу то, что держать в себе больше нет сил:
«Люблю».
«Я больше. Даже не спорь».
Ладно. Улыбаюсь. Поспорим при встрече.