Глава 17

Герман

Ее визг как звук расстроенной скрипки скребет по моим мозгам. Я морщусь, когда она вопит, перекрикивая самого Цоя:

— Бондаренко, сдурел?! Убери эту… штуку!

— Штуку?

Мое оскорбленное «мужское достоинство», строго соблюдающее все утренние рефлексы, вздрагивает. Сам я столбенею, пытаясь поймать орущую дуреху в фокус, который спросонья слегка размазан.

— Ты прикрыл ее…его? — тычет в меня пальцем, и вся трясется, словно до сегодняшнего дня мужика голого не видела. Не хватало, чтобы она тут еще в обморок грохнулась.

Рассеянно шоркаю взглядом по кухне. Мой мозг еще кумарит после сна и пары ночных шотов, но Дашкины вопли отлично его стимулируют, и я хватаю со стола первое, что попадается под руку. Нечто, которое прижимаю к причинному месту, но тут же болезненно шиплю:

— Твою мать, че за колючая фигня? Крапива? — ору я, заставляя девчонку среагировать на мой вопль и убрать ладонь с глаз.

— Это…шерсть. Вязаный носок, — заторможенно шепчет, глядя на мой сжатый кулак, в котором, опустив лицо, замечаю реальный носок и прикрытое им хозяйство.

Когда возвращаю взгляд Дашке, выражение лица у нее пораженное, и я не знаю, радоваться ли мне или переживать. Пунцовые щеки пылают, круглые, как два пятака, глаза приклеены к моему паху, а губы произносят:

— Ужас.

— Ну знаешь… — раздражаюсь я и по наитию развожу руки в стороны.

— Герман! Верни руку на место! — угрожающе шипит. — Ты что, эксгибиционист? — пищит и резко отворачивается.

— Кто? — я не то, что выговорить, я расслышать это слово не могу.

— Просто уйди, чудовище!

Ну приплыли. Матюгнувшись, отбрасываю чертов носок, который натер как наждачка, и срываюсь в свою комнату, по пути саданув ногой по дверному откосу.

Капец.

Залетаю к себе и шарахаю дверью. Закрываюсь. От греха по имени Дарья Шольц подальше.

Я вообще забыл про ее здесь присутствие. Я живу один полтора года. Этого времени мне хватило, чтобы обрасти привычками и не волноваться о собственном внешнем виде.

Наспех натягиваю трусы и шорты. С футболкой действую осторожнее, медленно ныряя в вырез, чтобы не задеть нос. За ночь он слегка припух, но ничего криминального. Без переломов, остальное поправимо. Чертыхаясь, вываливаю коробку с носками на постель и ищу пару, ощущая внутри себя жар, вызванный утренним резким перевозбуждением. Каждое мое утро размеренное, я медленно раскачиваюсь и долго набираю обороты. Сегодня газую прямо с места, без разогрева, и это подбешивает.

Почему она спала на диване? Почему не в гостевой спальне?

Вопросы вращаются каруселью и кружат башку, но ответ приходит самостоятельно — вспоминаю, как быстро вчера испарился, не успев показать девчонке комнату.

Мне нужно было проветриться.

Подумать.

Покопаться в себе, я в последнее время не часто этим занимался. Я выбрал принцип без заморочек и сложностей, не отчитываясь ни перед кем и неся ответственность только перед самим собой. Я сам по себе, так легче, нафига обременять себя сложностями? Я даже у отца эту ответственность забрал, но он считает иначе.

А Дашка… я не думал, что будет так сложно. Я выбрал ее, надеясь на обратное. Она не в моем вкусе, а я для нее — кусок дерьма, всем удобно и выгодно. Так какого черта она наваливает на меня свою ненужную заботу? Она мне не нужна. Не хочу нести за нее ответственность. Ее забота требует отдачи. Ответа. Взаимности. Это ведь так работает в ее правильном мире?

Выхожу из спальни, озираюсь. В гостиную заглядываю с опаской, вдруг эта мелкая еще от чего-нибудь шуганется.

Дашка сидит на диване с опущенной головой.

— Ты вяжешь? — обозначаю свое присутствие тупым вопросом, от чего девчонка вздрагивает.

— Уже нет. Психотравма, знаешь ли, дело такое, — бросает в ответ, не глядя на меня. — Ты одет?

— Да, — усмехаюсь.

— Ты уверен?

— Е-ма, Шольц, не душни.

— А ты в следующий раз не забудь надеть трусы! — он поворачивается ко мне и гневно стреляет в меня прищуром. В этом прищуре категоричное предупреждение, на которое отвечаю широкой улыбкой, когда падаю на диван рядом с ней, заверяя:

— Я попробую.

Дашка шарахается от меня и сдвигается к краю, вжимаясь в кожаный подлокотник, а когда снова на меня смотрит, в ее взгляде прочитывается сожаление.

— Прости, — виновато поджимает губы, глядя на мой нос.

— Забей, — отмахиваюсь, — до свадьбы заживет, — ляпаю, не подумав. — Точнее до развода, — усмехаюсь.

Дашка тяжело вздыхает, и после непродолжительной паузы я слышу ее неуверенный голос:

— Кажется, нам нужно обговорить условия сожительства.

— Я не против, — пожимаю плечом и смотрю на нее.

Дашка утренняя. Следы недавнего сна скашивают ей как минимум лет пять. Она похожа на мягкую игрушку, которую хочется потискать. Розовая резинка в виде спирали болтается на конце ее растрепанных волос, на лице левая бровь «убежала» — ее край приподнят вверх, и у меня внезапно возникает желание отправить его на место. Но свои хотелки я крепко зажимаю в кулаке и сооружаю максимально заинтересованный вид, когда Даша выдвигает свое требование:

— Мое первое условие — ты не светишь передо мной голым торсом.

Откидываюсь на спинку дивана и раскидываю руки по ее краю. Пробую это требование на вкус, довольно улыбаюсь, когда понимаю, что оно мне нравится.

— Тогда ты передо мной светишь. Я согласен.

Дашку искрит. Она вспыхивает румянцем, а я убеждаюсь, что смущать ее мне нравится не меньше, чем бесить.

— Бондаренко! Это правило распространяется в обе стороны!

— А жаль, — равнодушно веду плечом. — Тогда ты спишь только в своей комнате. Ко мне ни ногой, — наставляю на нее указательный палец.

— Пф-ф! — фыркает. — И не собиралась. Слишком самоуверенно с твоей стороны.

— Почему? — разворачиваюсь всем корпусом к ней. — А вдруг ты не сможешь удержаться и однажды одинокой ночью ты захочешь ко мне прийти и…

— Герман! Перестань паясничать! — Дашка покрывается красными пятнами, которые убегают под вырез ее футболки.

— Ну тебе же понравилось то, что ты видела, — издеваюсь над ней.

— Я ничего не видела! — сводит колени и, прикусив губу, прячет от меня лицо.

Эта Дашкина реакция отзывается вибрацией у меня в крестце, но через секунду я теряю это ощущение, когда она говорит:

— На что там смотреть-то было?

— Хочешь сказать, что не на что? — изгибаю бровь я и двигаюсь к ней ближе.

— Герман, хватит! Можно хотя бы сейчас вести себя прилично? Мы обсуждали…

— Ладно, ладно, не реви. Че там дальше? Твой ход.

Дашка делает голубой вдох и быстрый выдох, терзает нижнюю губу. Жмется.

— Ну? — поторапливаю ее.

— Я… могу пользоваться твоей ванной комнатой? — застенчиво опускает лицо. Снова краснеет, а я поджимаю губы, чтобы не выдать угара.

Что за идиотский вопрос? А как иначе она представляет себе свое здесь пребывание? Будет бегать в кофейню на первый этаж?

Но моя мстя за «что там смотреть не на что» сурова, и говорю я предельно твердо:

— Только по требованию. И никаких волос в душевой кабинке и в раковине. Никаких развешенных трусов с лифчиками на батарее.

— Ох! — оскорбляется Дашка, но условие принимает, согласно кивнув.

Ржу про себя.

— Моя очередь, — продолжаю. — Мужиков не водить.

— Да за кого ты меня принимаешь? — возмущается.

— Ну… — веду плечом, — мало ли… У меня тут не дом терпимости, если че.

Дашка, закатив глаза, качает головой.

— Теперь я, — задумывается. — Я могу пользоваться кухней? Холодильником, электроплитой? Готовить здесь?

Задумчиво чешу подбородок.

— Можешь, Шольц. Готовить можешь, — говорю вслух, а про себя добавляю: но приготовленную еду делим пополам.

— Спасибо, — коротко на ее лице появляется улыбка. — Твоя очередь.

— Так… — скребу ногтем по подбородку, обдумывая, что бы такого эдакого сказать. — Чтобы от этих ни слуху ни духу, — указываю пальцем на клетку и аквариум.

— Хорошо. Я поговорю с рыбами, чтобы они молчали, — кривляется Дашка, закатив глаза.

— Супер. У тебя еще есть условия? — спрашиваю.

Думает, поджав губы.

— Пока не знаю…

— Тогда будем обсуждать их по мере поступления, а сейчас пойдем, я покажу тебе твою комнату.

По пути в гостевую спальню показываю девчонке свою:

— Это моя. Ты поняла, да? Сюда ни ногой. А вот эта… — распахиваю соседнюю дверь, — в твоем полном распоряжении. В шкафу чистое постельное, — указываю на встроенный здоровенный гардероб.

— У меня свое, — высокомерно фыркает Шольц и входит в спальню. Крутит головой по сторонам, осматривается.

Вообще-то здесь никто не живет и, как правило, чисто. Иногда, когда загуляем, Сокол может переночевать, а так раз в неделю по понедельникам приходит уборщица и вычищает всю хату, но так-то я и сам не свинья и стараюсь поддерживать порядок.

— Как хочешь, — равнодушно бросаю я. — Устраивайся.

Выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь.

Разваливаюсь на диване в гостиной и отключаюсь на время. Хмельной дурман берет свое.

Сквозь сон слышу кроткий шепот:

— Герма-а-ан… Мавроди сходил в туалет в твой кроссовок.

— Че? — подрываюсь с дивана за десятую долю секунды.

— Шутка. Зато проснулся, а то я уже пятнадцать минут пытаюсь тебя разбудить, — вздыхает Дашка, одетая в сиреневую футболку и светло-голубые джинсы. Ей идет сиреневый. — Дай мне ключи, — переминается с ноги на ногу.

— Какие ключи? — непонимающе хмурюсь.

— От квартиры, — закатывает глаза.

— А ты куда?

— В универ, — смотрит на меня как на идиота. — А тебе разве не надо?

— А разве по субботам бывают пары?

Дашка долго и настороженно всматривается в меня, из чего делаю вывод, что бывают. Серьезно, что ли?

Ни разу ни на одной паре в субботу не был. Че за бред?

— Просто дай мне ключи, — никак не прокомментировав мой вопрос, вытягивает руку.

В прихожей в комоде нахожу запасную связку, которую иногда даю Дэну.

Дашка забирает ключи, сует их в карман рюкзака, который закидывает на одно плечо, а на другое — чехол с камерой.

— Ты фотографируешь? — внимательно провожаю взглядом ее действия.

— Ага, еще и крестиком вышиваю. Пока, — бросив мне на прощание, скрывается за входной дверью.