Глава 5

Сна по-прежнему не было.

Сегодня я ночевал в резиденции — и помимо столкновения с собственным драконом, вспоминал все, что осталось в моем прошлом. Если быть точным, воспоминания приходили короткими отрывками: семейные встречи по выходным, когда отец мог уделить нам завтрак или ужин, или общие собрания, на которых полагалось присутствовать всем.

— Загородная резиденция.

Эти два слова впервые произнес он, но когда он их произнес, у мамы горели глаза. Она любила его, я это знал точно. Так же, как ее любил он — как умел. Когда я говорил, что в ту ночь убили всю мою семью, я не лгал, но мама, пролежав три месяца в глубокой коме, все-таки пришла в себя. Чтобы увидеть меня и протянуть ко мне руку: — Торн.

Это было единственное слово, которое она сказала — мое имя. До того, как спросить:

— Дорнхард…

Собственно, это был даже не вопрос. Она выдохнула его имя обреченно, уже зная, что я отвечу. Я ненавидел себя за то, что должен был ей это сказать. В наши дни можно предсказать выход из комы с точностью до секунды, поэтому врачи трусливо сбежали. Они всегда трусливо сбегают, когда не надо крошить и резать тела, а после их зашивать.

Я ненавидел себя за то, что должен ей сказать, что отец мертв. Ненавидел себя за свою слабость, поэтому нашел в себе силы только холодно вытолкнуть: — Да.

Позже за это я себя ненавидел отдельно — до того, как окончательно не выжег из сердца все чувства, которые могли меня уничтожить. Разрушить. Превратить меня в слабака.

В ответ мама только глубоко вздохнула и прикрыла глаза.

Она умерла через пять дней, врачи назвали это «мгновенное угасание».

Ее я тоже ненавидел.

За то, что не стала сражаться, а сразу сдалась, но такова природа большинства пар. Убей драконицу — и дракон не захочет жить. Обратное тоже верно.

Пиликнул коммуникатор.

— Ферн Ландерстерг, к вам проектировщик. По поводу бассейна, — сообщил коммуникатор голосом Тиуса.

— Проводи его сразу к нему.

Преимущества бессоницы в том, что освобождается много времени для дел, до которых просто не доходили руки. По-хорошему, такими делами я не занимался уже давно, мне просто предлагали готовые варианты. Приносили расчеты, я оценивал, и, если все устраивало, запускал в работу. Но этот драконов бассейн хотела именно мама.

Спустя несколько минут я уже стоял у бассейна с мужчиной, который мне рассказывал, что и как можно сделать. А я вспоминал оборот: вчера взять контроль над драконом мне удалось значительно быстрее, но его сила во мне словно оказалась заблокирована. Попросту говоря, я совершил пару кругов без слияния — дракон просто отказывался выходить на связь. Мое сознание еще никогда не было таким ясным, как вчера, в зверином теле, но это напоминало кружение на сломанных крыльях. Природы зверя, раскрывающей основную мощь, во мне просто не было.

Возможно, у Ардена были свои соображения на этот счет, но с Арденом мы больше не общались. Цепочка чешуи на запястье поднялась еще на несколько миллиметров — такими темпами через пару месяцев мне придется менять крой перчаток.

— Ферн Ландерстерг. Вы хотели, чтобы бассейн в зимнее время был накрыт куполом?

— Нет, купол будет лишним.

Мужчина посмотрел на меня как-то странно.

Подсветка, очертившая контуры пока что засыпанного снегом бассейна, сверкнула на оправе его очков. Он был в наглухо застегнутой куртке и даже набросил капюшон — ночи в преддверии Ледяной волны в пустошах под Хайрмаргом суровы. Поэтому сейчас его явно смутила моя просьба.

Возможно, и тот факт, что я стою в рубашке без пиджака.

— То есть… вы хотите, чтобы вода подогревалась? — уточнил он. — Но разница температур будет слишком велика. Я не уверен, что без купола…

— Я хочу, чтобы купол снимали на время моего плавания, — сказал я. — Это разные вещи.

— То есть вы хотите бассейн с ледяной водой, которая не будет замерзать?

— Именно так.

— И вы будете в ней купаться? В такую погоду?

Он осекся. Поспешно пробормотал:

— Прошу прощения. Я имел в виду, насколько ледяной должна быть вода?

— Не выше четырех градусов.

Дальше мы обсуждали преимущественно проектировку, а после я минут десять стоял под ледяным душем.

Телепорт, перелет, и шпиль Айрлэнгер Харддарк.

Мне стоило бы думать о Солливер, которая сегодня снимается на пляжах Зингсприда, а я думаю о том, как вел Лауру Хэдфенгер по коридору — туда, где не был уже давно. О том, о чем думать не должен в принципе. О том, что дракон воспринимает Лауру как пару.

Она у меня в крови. Эта женщина.

Эта мысль такая же дурная, как предыдущая. Поэтому я морщусь, натыкаюсь на взгляд Одер, и тут же избавляюсь от всех лишних эмоций. Пальто отдаю Хетнеру, сам прохожу в кабинет.

Тяжесть на сердце становится совершенно невыносимой, когда взгляд падает на кресло, в котором она сидела. Какая разница. В нем точно так же сидела Солливер. Это просто кресло.

Лаура Хэдфенгер — мое прошлое.

«А ты — мое прошлое, будущее и настоящее».

Ее голос звучит в сознании, крошит броню на осколки, осыпающиеся льдом. Разнести к драконам этот кабинет, обернуться — и спустя сутки быть у нее. Вот чего он хочет. Этот зверь, который никак не желает признавать, что Лаура Хэдфенгер — прошлое.

Ему больно.

Разумеется, ему больно — когда у дракона отнимают пару, он сходит с ума, но это невозможно. Она человек. В ее биографии и в биографии ее предков на сотни поколений нет ни капли драконьей крови.

— Чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

Непонятно, кому я это говорю: ему или себе.

Что не так с этой женщиной, что драконов к ней тянет, как магнитами невиданной силы?

Верраж так и не пришел в себя. Он ест и пьет механически. Гуляет только под приказами, потому что один раз его пришлось ловить на боевом флайсе.

Он не спит так же, как я.

А иногда начинает плакать.

Тот, кто видел драконьи слезы, вряд ли их когда-то забудет. Они напоминают раскаленные капли, с шипением впитывающиеся в снег.

Ненависть — то чувство, которое я не могу себе позволить по отношению к ней. Потому что ненависть — это чувство, а она его не достойна. Большее, чего она достойна, я ей озвучил в нашу последнюю встречу. Надо было видеть, как сверкнули у нее глаза.

Перчатка крошится хлопьями, я раздраженно стягиваю ее и швыряю в мусорную корзину. Если бы можно было выжечь Лауру Хэдфенгер с помощью пламени, я бы просто запустил его в самую глубину существа. Хоть весь чешуей покрылся, но сомневаюсь, что это возможно.

Юргарн Хэдфенгер умолял меня позволить ему остаться. До сих пор помню его стоящим передо мной на коленях, а на коленях стоило стоять ей. Если она хотела просить за свою семью.

Я и сейчас вижу ее на коленях.

Представляю, как смотрю на нее сверху вниз, направляя рукой ее голову.

Да чтоб тебя!

Я роняю, а если быть точным, швыряю себя в кресло усилием воли.

Смотрю в монитор, открываю почту. Далее — все по графику. Полчаса на разбор почты, полчаса на оперативку с департаментами. Руку продолжает дергать искрами, но я не обращаю на это внимание.

Встреча с Нергхиллером по экономике.

Новости от Валенхарда из пустошей Ниргстенграффа — слабые толчки снова потревожили драконов, но ничего критического.

Прошение от Рэгстерна. Очередное.

Я смахиваю его в корзину, даже не взглянув на текст.

Эллегрин знала, на что идет. И она знала, где окажется. Возможно, рассчитывала на нашу с ней дружбу?

Это ее проблемы.

Сейчас мне не хочется воспоминаний, но видимо, просто такой период.

Эллегрин подходит ко мне, прижимается щекой к плечу.

— Мне так жаль, Торн, — говорит она. — Ты даже не представляешь, как мне жаль.

Мы действительно были друзьями, и она сбежала из Бельвенхарта. Сбежала от отца, от матери — ко мне, просто чтобы выразить свое сочувствие. Девочка, которой было одиннадцать, уже тогда Эллегрин знала, как добиться своего. Этот побег стоил места ее телохранителю, а если быть точным, карьеры. Ее отец сделал все, чтобы парень больше не нашел работу, проследить его судьбу оказалось легко.

Он закончил вышибалой в третьесортном клубе, где его застрелил какой-то сумасшедший ревнивый муж. Возомнивший, что тот слишком плотоядно посмотрел на его жену.

Эллегрин — даже не прошлое, она просто архив.

Но что-то сейчас все равно царапает. Возможно, то, что между нами была история, чуть выше обычного подросткового романа. Возможно, это именно то, что заставило меня отдалиться от Лауры.

Я отталкиваю эту мысль, но она возвращается.

Снова и снова.

Снова и снова.

— Я прошу тебя, Торн. Пожалуйста. Тебе необязательно жениться на простой женщине. Тебе необязательно становится примером, найдутся сотни иртханов, которые с радостью разбавят свою кровь просто потому, что помешались на обычных человеческих ларрках.

Это был тот самый день, когда Лаура впервые переступила порог моего кабинета.

— Выбирай выражения, Эллегрин.4f7b7c

— Выбирай выражения?! Выбирай выражения! Да я всю жизнь выбираю выражения! — Она почти кричит, голос становится выше, врезается в стекла. — Я всю жизнь пытаюсь сделать правильный выбор, но правда в том, что я хочу быть с тобой! Я люблю тебя! Для тебя это совсем ничего не значит?!

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на нее. Красивая женщина. Красивая, с сильным пламенем, от которой мог бы быть сильный первенец. Не больше.

— Нет.

Она открывает рот. Закрывает.

Опрометью вылетает из кабинета.

У нас с Эллегрин могло бы получиться, не случись у нее романа с Арденом. Между ней и Арденом я выбрал друга.

— Ты же никогда на меня не смотрел… — когда я об этом узнал, она действительно кричала, размазывая тушь по лицу. — Никогда не смотрел на меня больше, чем… больше, чем просто девчонку, которая всегда была рядом. А я всегда была рядом, по первому слову, Торн! Что толку, что я была рядом? Ведь я тебе была не нужна. Я не хотела с ним спать! Я не хотела, Торн… Я не хотела!

Она сползла на пол, обнимая меня за колени, а я вздернул ее на ноги и посмотрел ей в глаза:

— Никогда больше так не делай, слышишь?

— Ты простишь меня? Ты меня простишь?! Он мне правда не нужен, он…

— Никогда больше об этом не вспоминай. И наша дружба не пострадает.

Разумеется, я лгал самому себе. Наша дружба пострадала, и пострадала основательно — именно в тот день мы друг от друга отдалились раз и навсегда. Тем не менее я продолжал с ней встречаться по инерции — по инерции того времени, когда она была моим якорем. Одним из немногих, позволяющих мне удержаться на поверхности, не уйти на дно, не сорваться в пустоши. Я был не готов к чувствам, но единственное, что меня держало — это чувство к ней.

Короткое, поломанное, первое и совершенно бессмысленное.

Об этом Эллегрин так и не узнала.

Все это тоже было прошлым, но почему-то именно сейчас оно вскрывалось. Как прошлогодний лед, обнажая уродливые края и неровности во мне самом, выдирая из недр, запаянных льдом и свинцом, чудовищ пострашнее глубоководных драконов.

Я перевел взгляд на запястье, а после — снова на монитор ноутбука и ушел в работу.

Очнулся от сигнала коммуникатора и голоса Одер:

— Ферн Ландерстерг, со мной только что связался ферн Доррентхайн.

Ферн, а если быть точным, ахран Доррентхайн, бессменный вот уже тридцать пять лет секретарь мирового сообщества. Иногда мне кажется, что он не рассыпается исключительно благодаря внутреннему упрямству и стержню, на которого нанизаны кости и внутренности.

— Он просил передать, что сегодня вечером вас ждут в Мэйстоне на экстренном заседании.

— Тема?

— Он не конкретизировал. Сказал только, что среди прочего будет поднят вопрос спонтанного оборота.